Если бы не моя малышка (ЛП) - Голден Кейт - Страница 29

Я с трудом могу только жалко кивнуть.

— Ты просто лучшая рок-звезда, чем я, — в его глазах мелькает слабый блеск в утреннем, смягчённом свете. — Конор сказал Джен, что я перебрал, а ты осталась, чтобы не дать мне вляпаться в неприятности.

— Зачем он так сказал?

Он будто взвешивает возможные ответы, прежде чем признаться:

— Я сам ему так сказал.

Я чувствую, как мои брови взмывают к линии волос. — Да ну, ты не мог… Холлоран…

Он морщится. — Том, пожалуйста.

Благодарность накатывает так сильно, что едва держусь на ногах. Он так хорошо позаботился обо мне прошлой ночью. Гораздо лучше, чем я заслуживала, особенно после того, как грубо потушила то, что между нами вспыхнуло в Атлантик-Сити. Он ещё и спас мою работу — а значит, и шанс моей мамы на участие в клиническом исследовании. И при этом сберёг моё достоинство ценой собственного. — Спасибо, Том.

Его взгляд опускается к моим губам, будто он всё утро сдерживался и наконец сдался.

— Не стоит.

Дорога из Филадельфии в Портленд, штат Мэн, в разгар лета — сама по себе прекрасна. А уж ехать по ней в голубом «Форд Тандерберд» шестидесятых, принадлежащем Ретту Барберу, с Томом Холлораном за рулём, скользя под солнцем сквозь зелёные леса Новой Англии — это как увидеть цвета впервые.

Из радио льётся немного грустная инди-песня — с хлопками в ладоши и аккордами, от которых пахнет спелой клубникой и последним прыжком в сверкающее озеро перед концом лета. Я выкручиваю громкость до предела и пою. Колени Тома держат руль, а пальцы отбивают ритм по его бёдрам. Ритм у него безупречный.

Зелень деревьев вдоль узкой трассы тёплая и густая, солнце искрится на каждом дрожащем от ветра листке. Голубизна старенького капота меркнет рядом с небом — оно такое пронзительно-синее, что его будто можно укусить. Каштановые волосы Тома, треплемые ветром, того же оттенка, что его очки в черепаховой оправе, того же, что и куртка, переливающаяся под солнцем, купающаяся в этом роскошном жаре. Золотой шоколад, от которого захватывает дыхание.

Эта поездка исцелила мой похмельный синдром. Исцелила, кажется, от всех болезней, что когда-либо были. Этот миг — это лето на шоссе — нужно разливать по бутылкам и продавать, как «адвил».

Я запрокидываю голову и наслаждаюсь. Скидываю каблуки Инди, позволяю пальцам ног впиться в панель. Хотя бы на этот миг я не собираюсь думать о прошлой ночи. О том, как глупо я выглядела перед Томом. О том, что разрушила то, что между нами начиналось. О том, почему это так больно.

Песня заканчивается, и следующая на радио — старая композиция Тома. С его первого альбома, проникновенная акустическая баллада о том, как он добрался до висячих садов Вавилона и понял, что его девушка дома прекраснее любых чудес света.

— Господи, — вздыхает он и тянется к переключателю станции.

Я перехватываю его пальцы.

— Нет, — умоляю. — Я обожаю эту песню.

Его глаза находят мои из-под солнцезащитных очков, и я понимаю, что всё ещё держу его за руку. Кожа под его прикосновением теплеет, и я отпускаю.

Сравни поцелуй любимой и руки младенца, и поймёшь — рядом с тьмой моей милой рай — ничья земля.

Мы мчимся сквозь густую чащу, мелодия струится в моих волосах, в костях. Я вижу перед собой сцену из песни — мифический сад на берегу Евфрата, каскады водопадов, и женщину, прекраснее всех чудес.

Но вдруг история превращается в другую. Когда мы сворачиваем с трассы и въезжаем на заправку, я вижу уже молодого Тома — бессонного, в своей мальчишеской спальне где-нибудь в Ирландии. Без изголовья, на тёмно-синих простынях. Его густые волосы собраны в пучок, на носу очки, а в руках ручка — он записывает слова этой самой песни. Кара Бреннан спит рядом.

Он глушит двигатель, и теперь я слышу только жужжание проносящихся по шоссе машин. Где-то у уха звенит насекомое.

— Ты вся бледная, — замечает он. — Прозрачная почти.

— Похмелье возвращается. Пойду куплю ещё адвила.

— Держи, — он протягивает мне свою кредитку. — Твоя сумка осталась в автобусе.

Разумеется. Я же безмозглая. Несмотря на всё, что он для меня сделал, я снова краснею.

На ржавом щите написано, что заправка у съезда с I-84, где-то в сельской части Новой Англии. В последний раз я проверяла — до Портленда три часа, значит, мы уже близко. Линии электропередачи над головой гудят под палящим солнцем, и хотя я оглядываюсь в поисках местных или других путешественников, вокруг пусто.

Колокольчик звенит, когда я вхожу в прохладный «Quick Mart». Поток кондиционированного воздуха приятно охлаждает кожу. Подросток за кассой смотрит видео на телефоне, продаёт мне адвил, даже не подняв глаз, и я уже направляюсь к туалету, когда едва не врезаюсь в спину Тома.

Он поднимает взгляд на звук моих шагов, держа сигарету.

— Тебе что-нибудь нужно? — спрашиваю. — Воды?

Он качает головой.

— Только огонёк.

Я прищуриваюсь. Он стоит прямо у входа. — Почему ты куришь здесь?

И тут я вижу это. Точнее — его. Хмурого парня-подростка с татуировками, бритой головой и дёргаными глазами, выглядывающего из-за угла и неотрывно глядящего на меня. От его взгляда у меня сводит живот. Я машинально скрещиваю ноги и проклинаю себя за то, что выбрала к боксёрам звезды кантри шпильки Инди.

Я бросаю на Тома быстрый, косой взгляд. Снова и снова я показывала ему, что не заинтересована в его внимании — и снова и снова он появлялся рядом, несмотря ни на что.

— Я его не видела, — выдыхаю я.

— Я провожу тебя обратно.

Несмотря на тяжесть в груди и гул в голове, ноги несут меня к машине так быстро, как только позволяют мозоли от каблуков. Двигатель рычит, и мы выезжаем обратно на трассу, в сторону Портленда.

18

Я понимаю, что мы приближаемся к Мэну, потому что дорогу больше не окаймляют сияющие деревья и белые бабочки — вместо этого впереди простирается огромное, сверкающее летнее море. На холмах слева тянутся идиллические домики в стиле Кейп-Код, словно со страниц романов Стивена Кинга, а справа — скалистый берег, усеянный водорослями и малышами с совочками.

Пасторальный прибрежный городок. А вдали — возвышается белоснежный маяк, стоящий на рваном обрыве.

— Вот это да, — вырывается у меня, прежде чем я успеваю осознать, что сказала это вслух.

Но Том тоже смотрит в ту же сторону, зачарованный этой открыткой вживую — соснами на холме, чайками.

— Видела когда-нибудь маяк? — спрашивает он.

Я качаю головой.

— В Черри-Гроув, где со всех сторон суша, в них как-то нет особой нужды.

Том кивает, и я думаю, что он делает это в такт меланхоличной песне, звучащей из радио, но вдруг он неожиданно сворачивает с трассы направо и поднимается по холму к смотровой площадке.

Я подаюсь вперёд, а спустя секунду остатки похмелья снова обрушиваются мне в голову. — Что ты делаешь? У нас же концерт.

Том демонстративно вдыхает лёгкими свежий морской воздух.

— Не каждый день выпадает шанс увидеть Атлантику с такой высоты. Всего минуту.

У меня не остаётся слов — я просто сижу и смотрю, как мы поднимаемся над побережьем под звучание мягкого хора из динамиков и под размеренные удары волн, набегающих на берег, будто сонные вдохи. Вдох. Выдох. Вдох. Выдох.

Когда мы останавливаемся у маяка, Том даже не поднимает крышу кабриолета и не закрывает окна. Он просто глушит мотор, выходит и обходит машину, чтобы открыть для меня дверь.

— Пойдём, Похмельная Спайси, — шутит он, глядя на мои безумно высокие каблуки, ветер играет его светлыми кудрями. Он протягивает руку. — Тебе не помешает немного морского воздуха.

Кладу ладонь в его — и, покачиваясь, пробираюсь сквозь высокую траву, пока мы не останавливаемся перед огромной башней. Я думаю, каково это — смотреть на мир с такой панорамы. Что это может поставить на свои места. Мой взгляд скользит по окрестным лугам — редким кустам, пустым садовым столам. Рядом, под красной весёлой крышей, стоит дом смотрителя, на дверце которого висит табличка: «Экскурсии и домашнее черничное варенье».