Если бы не моя малышка (ЛП) - Голден Кейт - Страница 42

— Клементина, познакомься, это Джейкоб, — говорит Инди. — Мы дружим со времён NYU. Он продюсирует шоу здесь, в городе.

Глаза у меня расширяются.

— Шоу как… бродвейские шоу?

— Ага. И ты была потрясающая, — говорит Джейкоб. — Я целыми днями слушаю, как сопрано пытаются взять те ноты, что тебе даются с лёгкостью. Пытаются — ключевое слово.

— Спасибо большое.

— Ты ведь и актриса, да?

Взгляд Инди загорается, и она сверлит меня им, пока я не признаюсь:

— Раньше была. Что меня выдало?

— Ты и Холлоран выглядели на сцене так, будто по-настоящему влюблены. Умный ход для продажи альбомов.

Кровь стремительно отливает от лица — думаю, я сейчас цвета мела.

— Клементина — театралка до мозга костей, — вмешивается Инди. — Поёт, танцует, играет. Она была Энни в “Funny Girl” в старших классах.

Я морщусь одновременно с тем, как Джейкоб мягко поправляет: — Ты, наверное, имела в виду Фанни.

— “Fanny Girl”?

Он просто смотрит на неё с тем выражением, будто видит нечто восхитительно милое.

— Главную героиню “Funny Girl” зовут Фанни Брайс, — объясняю я.

— Но ты ведь была Энни, правда? Ну, из мюзикла про сироту?

— Да. И ещё в “Энни, хватай свою пушку”.

Джейкоб пристально меня разглядывает.

— Много главных ролей и приличный диапазон. Это были гастрольные постановки?

— О, нет, — выдыхаю я. — Всё в школьном театре. Любительщина.

Инди, не любительница сарказма, всё же пытается: — Клементина прекрасно умеет себя продать.

— Очевидно, — усмехается Джейкоб, а Инди хлопает ресницами. Я уже подумываю тихонько раствориться в кустах, чтобы не мешать, но тут он снова обращается ко мне: — Ну, чтобы играть каждую ночь в “Richard Rodgers”, нужно быть неплохой танцовщицей.

“The Richard Rodgers” — тот самый театр 1920-х, который сразу всплывает в воображении: вывеска, усыпанная маленькими жёлтыми лампочками, бархатные красные кресла, декадентская готическая архитектура. Колыбель “На высоте” и “Гальминтон”. Я даже не могу подобрать подходящий ответ.

— Она — да, — уверенно заявляет Инди. — Феноменально талантлива.

— Инди, — одёргиваю я. Небрежно. Очень. Небрежно. Чьи кости покалывают? Не мои.

— Если ты правда хочешь в этот бизнес, приезжай в город после уик-энда на День труда. Мы проводим прослушивания в хор для возрождения “Вестсайдской истории”. Думаю, я смогу тебя пристроить.

Я? На Бродвее? В шоу, где я знаю наизусть не только каждое слово, но и каждый вдох?

— Это мой любимый мюзикл, — выдыхаю я.

— Она придёт, — решительно заявляет Инди.

Улыбка расползается по моему лицу до ушей — наверное, я выгляжу как безумная. Внутри всё поёт, вибрирует...

Но… нет.

По сотне причин — нет. Начиная с авиабилета до Нью-Йорка, который я не смогу оплатить, и заканчивая мамой, которая со своим здоровьем не сможет переехать в такой город.

— Нет, подождите, — ловлю себя, — спасибо вам, это ужасно щедро, но…

— Она подумает, — мягко перебивает Инди.

— Ей стоит, — говорит Джейкоб с той уверенной интонацией, которой, кажется, владеют только ньюйоркцы. — Жизнь и без того будет рушить твои мечты. Не делай этого сама.

— Не нужно было этого делать, — бормочу я себе под нос, когда мы с Томом встречаемся на углу возле отеля. На нём тёмный свитер крупной вязки поверх чёрной рубашки, волосы собраны в его фирменный небрежный пучок, который творит со мной какие-то нечеловеческие вещи. И кепка — я уже привыкла, что он носит её всегда, когда выходит на улицу и не на рассвете. Я едва не издаю писк, когда он наклоняется и легко целует меня в щёку. От него пахнет свежим душем и тем самым светом, что пробивается сквозь упорные дождевые тучи.

— Ты просто ослепительна, — говорит он и касается губами моей шеи. От тепла его дыхания злость испаряется.

— Это слишком дорого, — выдыхаю я.

Уголки его губ дрожат от сдерживаемой улыбки.

— Я не так уж часто позволяю себе роскошь.

— Тем хуже! — стону я, пока мы идём по тротуару.

— Правда?

Музыкальная интонация его голоса сводит меня с ума. Этот ирландский акцент — всё в нём звучит как мелодия.

— Чувствую себя Джулией Робертс из Красотки.

Он притягивает меня ближе и целует в волосы.

— Ты очень красивая женщина.

Ничто не могло подготовить меня к стуку в дверь гостиничного номера сегодня вечером. Я как раз сушила волосы, когда коридорный протянул мне чёрно-белый пакет, набитый нежно-розовой бумагой. Молли сперва решила, что это для неё, и я дёрнулась, выпалив, что это подарок от мамы.

— Я думала, вы бедные, — сказала Молли, разглядывая логотип. — Pie-grièche — очень дорогой бренд. Кажется, София Ричи надевала их платье на ужин перед свадьбой.

Внутри лежало то самое платье из “Утреннего шоу с Джо Дженнигсом”

— У мамы подруга работает в моде, — соврала я, проводя пальцами по изящному кружеву.

Когда мы оказываемся примерно в квартале от отеля, Том ловит такси. На этот раз я сажусь посередине и без стеснения прижимаюсь к нему. Его рука легко обвивается вокруг моей талии.

— Мне очень нравится это платье, — признаюсь я. — Я узнала, какое оно дорогое, потому что после интервью с Джо загуглила, смогу ли купить себе такое же.

— Очень приятное чувство — подарить тебе то, чего ты так желала.

— А мне можно отплатить тем же? Может, тебе нужен новый сборник пыльных греческих легенд? Или ещё одна пара кед?

Его смех наполняет салон такси неоновым светом.

— У тебя уже есть всё, чего я хочу.

О, Боже.

— Мне предложили пройти прослушивание для мюзикла осенью, — выпаливаю я, просто чтобы переключить мысли с первобытного влечения на человеческий разговор.

— Правда? Господи, Клем, это же потрясающе.

— Всего лишь хор, но… это было невероятно круто, — признаюсь я. — Где-то внутри шестнадцатилетняя я сейчас танцует от счастья.

— А нынешняя версия? — спрашивает он.

Я разглаживаю тонкие складки на юбке.

— Это просто нереально. Из-за мамы и всего остального.

— В твоём городе нет сиделок? Ты не могла бы делить время?

— Фибромиалгия — это не болезнь, для которой положен уход. Тем более оплачиваемый страховкой. У мамы просто тяжёлое время — больше обострений, симптомы хуже. Иногда её депрессия во время приступов — самое серьёзное из всего. Поэтому это клиническое испытание может быть для неё шансом. Оно как раз для пациентов вроде неё.

Он берёт меня за руку.

— Мне жаль, что вам обеим приходится с этим жить. И что это прослушивание не повод для твоей радости.

— Всё в порядке. Уже то, что меня вообще пригласили — приятно. Это значит для меня больше, чем я думала.

Такси останавливается в неприметном переулке. По обе стороны — мешки с мусором и стены, расписанные граффити.

— Значит, я выбрал отличное место для второго свидания. Сюда, — говорит Том, и я следую за ним, стараясь не утопить каблуки в непонятной грязи.

Он проводит нас через неприметную дверь — и я мгновенно понимаю, где мы.

Волна изумления накрывает меня так сильно, что это почти похоже на испуг. Я не представляю, как оправлюсь от такого: мы за кулисами.

— Это что, Уолтер Керр? — шепчу я, узнавая изумрудную плитку и медные стены коридоров. Всё вокруг будто изнутри музыкальной шкатулки… Я столько раз мечтала оказаться здесь.

Том впечатлён.

— Знаешь, что сегодня идёт?

Я качаю головой, прикусывая губу, чтобы не вскрикнуть от восторга.

— Мюзикл “Хейдестаун”, по греческому мифу об Орфее и Эвридике. Говорят, он просто потрясающий.

Я снова качаю головой, ошеломлённая.

— Это лучшее свидание в моей жизни.

Том тихо смеётся. Охранник проводит нас через служебный вход и усаживает как раз в тот момент, когда свет начинает гаснуть. Я понимаю — этот тайный путь нужен был, чтобы Тома никто не заметил.

Звучит увертюра, гул толпы затихает, и моё сердце подскакивает к горлу ещё до того, как прозвучала первая нота.