Если бы не моя малышка (ЛП) - Голден Кейт - Страница 55

Он прав.

— Майк…

— Это дерьмово, я знаю, но я должен спросить, потому что иначе меня это будет сжигать изнутри…

— Спросить что?

Он поворачивается, и я вижу его лицо. — Почему не я?

Вопрос — как удар под дых. И хуже всего то, что где-то глубоко внутри ещё живы детские части меня, которые так и хотят сказать: я не понимаю, о чём ты говоришь. Части, которые бунтуют, потому что я ведь сама пришла сюда, чтобы с ним поговорить. Мне стыдно осознавать, сколько во мне трусости.

— Я не знаю, — признаюсь я. — Мне бы хотелось, чтобы могло быть иначе.

Он кивает. Похоже, именно этого он и ожидал. От этого только больнее.

Я подхожу ближе, беру его знакомую руку в свою.

— Мне очень жаль, Майк. Я…

— Клементина...

— Нет, я не должна была позволять нам стать чем-то большим, чем друзья. Я внушила себе, что это просто, что тебе это нравится, что нашим мамам приятно видеть нас вместе… Но, наверное, где-то глубоко я знала, что для тебя это значит больше, чем для меня. А значит, ты не сможешь меня ранить. А тогда, думаю, именно это мне и было нужно.

— А теперь нет?

Меня удивляет, что эти чувства остались в прошлом.

— Теперь нет. Мне следовало сказать тебе это ещё тогда, когда мы в последний раз разговаривали, но я, наверное, тогда сама не до конца это понимала. Я… Что бы там ни было, я не хочу тебя терять. Я правда тебя люблю, Майк.

— Как семью, — уточняет он.

Я киваю. — Твоя дружба для меня очень важна.

— Это нож в сердце, ты знаешь? — говорит он не со злостью, а с грустной полуулыбкой.

— Знаю. И мне жаль.

— Тебе не за что извиняться. По-своему, в каком-то чертовом смысле, я даже рад за тебя.

Я пинаю босым пальцем деревянный пол, пока не становится больно.

— Эй, я серьёзно, — продолжает он. — Не хочу быть мудаком, но я уже начинал волноваться, что ты вообще не способна на такие чувства. Как один из тех социопатов, что выглядят совершенно нормальными.

Мой смешок рассеивает часть тяжести в воздухе.

— Не знаю, о каком чувстве ты говоришь.

Майк бросает на меня выразительный взгляд.

— Я не влюблена в него.

И меня будто выбивает изнутри, насколько сразу я понимаю, что это ложь. Насколько неправильно звучат эти пустые, трусливые слова.

Майк качает головой. — Ты врёшь только самой себе.

— Он живёт в Ирландии, — говорю я, потому что хотя бы это правда. — Его работа — быть знаменитым. Это просто нереально.

Будто получив нужное подтверждение, Майк отворачивается к холодильнику, достаёт две упаковки пива и одну протягивает мне.

— Когда тебе предлагали стипендию в том престижном музыкальном колледже, где училась Эв, почему ты не поехала?

— Я не могла оставить маму. Ты же знаешь.

Майк качает головой. — У тебя, Клементина, дурная привычка — бить по боли первой, пока она не ударила тебя. Думаю, ты и сама не до конца понимаешь, почему так, но я бы на твоём месте задумался об этом. Однажды, избегая всего, что может ранить, ты можешь остаться совсем ни с чем.

Самая длинная партия в «Монополию» в истории заканчивается, когда Бет оставляет нас всех банкротами — без денег, без собственности и без капли достоинства. Почти три часа ночи, но я мысленно отключилась уже давным-давно. Слова Майка застряли у меня в голове, как игла на пластинке. Мы прощаемся, я отвожу машину Эв к ней домой. Сердце пустое, я стою у её почтового ящика, звоню — но попадаю на автоответчик.

Возвращаюсь и застаю Тома с мамой: они убирают игру и остатки пиццы. Когда маму начинает ломить, Том помогает ей подняться в спальню, а потом мы вдвоём заканчиваем уборку в тишине.

— Нам обоим там не поместиться, — говорю я, глядя на свою узкую кровать. — Ты ложись. — Зеваю. — Я устроюсь на диване в подвале.

Том разминает пальцами мне шею.

— Пойдём. — Он заходит в комнату и включает мутно-зелёную лампу у кровати.

— Тебе будет неудобно всю ночь.

— Невозможно, если я держу тебя в руках.

Он стягивает ботинки, потом раздевается до трусов, освобождает длинные кудри из резинки. В этом кислотно-зелёном свете, с повязкой на опухшем носу, он выглядит как галлюцинация. Потом забирается в мою кровать, покрытую простынёй в ромашках, и я только качаю головой.

— Что? — спрашивает он.

— Ты не помещаешься, — говорю я, раздеваясь до нижнего белья и вытаскивая из ящика старую футболку с надписью Funny Girl. — Я тебя предупреждала.

— Всё нормально, вот видишь? — Он слегка съёжен, лодыжки свисают с края кровати, но спать можно. Хотя я ведь имела в виду совсем не это, и от этой мысли у меня сводит живот. Я выключаю зелёную лампу.

Забираясь к нему под одеяло, я пытаюсь выдохнуть весь сегодняшний день. В голове не укладывается, что несколько часов назад мы отыграли аншлаговый концерт перед пятнадцатью тысячами человек. Будто прожила сорок жизней за семь часов. Почти всё могу отпустить — кроме разговора с Майком.

Однажды, избегая всего, что может ранить, ты можешь остаться совсем ни с чем.

— Приятно было снова побыть дома?

Голос Тома такой мягкий, что я отворачиваюсь, чтобы спрятать нахлынувшие чувства.

— Угу.

— Клем? — Когда я не отвечаю, он откидывает прядь с моего лица, чтобы получше рассмотреть его в лунном свете. — Клементина? Я что-то сделал не так?

Да, хочу сказать. Ты заставил меня влюбиться в тебя.

Меня охватывает странное чувство — будто во мне проходит невидимая граница.

Одна Клементина — та, что выросла в этой самой кровати. Спала здесь каждую ночь, в скрипящем доме, где кроме неё были только мама и собака. Та Клементина, уставшая после долгого дня, копящая каждый доллар ради троих, прячущая свои высокие ноты под шум душа, пока все спят…

И другая — та, что проиграла тысячу долларов в фишках Конору Каллахану в Атлантик-Сити, каталась в машине Ретта Барбера по I-84 и получила приглашение на прослушивание в возрождение “Вестсайдской истории”.

Та, что — несмотря на все преграды и замки на сердце — влюбилась. Безнадёжно, болезненно. В человека, который по сути живёт в пути и почти прямо сказал, что зависим от разбитых сердец.

Первая Клементина шепчет второй, что та — глупая девчонка. Ребёнок, которому придётся повзрослеть за следующие семь дней. Осознание разливается по мне, как круги на воде от упавшего камешка.

— Нет, я… — голос срывается. Я сглатываю. — Ты когда-нибудь смотрел Секретные материалы?

Одеяло шелестит, Том шевелится за моей спиной. — Угу. А что?

Я смотрю на книжную полку напротив кровати. Если прищуриться, можно почти различить все знакомые названия: Острые предметы, Убийство в «Восточном экспрессе», Девушка с татуировкой дракона. Может, я уже и не вижу слов, просто помню их наизусть.

— Тебе нравилась Скалли?

Том некоторое время молчит. Слышу, как в голове у него крутятся колёсики, пытаясь понять, почему я вдруг заговорила о Дане Скалли в три часа ночи. Наконец он говорит:

— Хороший персонаж, да.

— Но она ведь всегда ошибается. — Глаза начинают жечь. — Наверное, ей хотелось верить, как Малдеру. Наверное, Эвридике хотелось верить в силу песни так же, как Орфей верил. Но такие женщины… их скепсис защищал их. Потому что всё, что выходит за пределы логики — это… это неизвестность, а неизвестность — это…

— Страшно, — подсказывает Том.

Я не могу вымолвить ни слова, комок застрял в горле.

Том обвивает меня руками, как виноградная лоза, обвивающая опору.

— Тебе не нужно меняться, Клем. Твоя мама — замечательная женщина, и она любит тебя с такой безмерностью, какой могли бы позавидовать океаны. Но в какой-то момент жизни мы становимся теми, кто нам был больше всего нужен в детстве. Теми, кем наши родители не смогли быть для нас. Это по-человечески. И не стоит корить себя за это.

И я понимаю — в ту минуту, когда снова окажусь в этой кровати одна, в своей настоящей жизни, — я никогда не смогу забыть. Ни то, каково это когда он держит меня в своих объятиях. Ни сострадание в его глазах, когда я поворачиваюсь к нему лицом. Ни вкус его губ.