Марипоса (ЛП) - Аксельсон Лекси - Страница 18

— Некоторым из нас удается вернуться домой, к повседневной жизни, но в мыслях мы все равно остаемся на поле боя.

Он выплевывает каждое слово, словно пытаясь заставить меня сбежать или сдаться.

— Вам меня не напугать. Я знаю, на что подписалась, мастер-сержант.

Я сглатываю, когда он приближается, и чертовы бабочки внутри тут же в панике разлетаются.

— Я знаю тебя лучше, чем ты думаешь, — его голос становится хриплым.

— Да? — приподнимаю бровь.

— Ты не акула.

И вот опять — пытается залезть мне под кожу и в голову. Я думала, он наконец смирился с мыслью о моём выпуске, но ошиблась.

Он продолжает надвигаться, а я отступаю на шаг, крепче сжимая полотенце. Напряжение нарастает, наши глаза горят яростью. Меня начинает бесить он и его бесконечные проповеди.

— Ты не создана для поля боя. Ты — добыча. Приманка. Маленькая и слабая духом. Мне пришлось вмешаться и защитить тебя. Все кружат вокруг тебя…

— А потом валяются на полу, захлебываясь кровью и сожалением, — перебиваю. — Я не просила за меня вступаться и не нуждалась в Вашей помощи. У меня всё было под контролем.

Он смотрит на меня сверху вниз, и я вижу, как у него дергается кадык.

— Ты утонешь в военном мире. Он темный и несправедливый. И тогда моему сыну придется собирать тебя по кускам!

Он что, не слышит меня? Да как он смеет? Адреналин взрывается в груди, и я чувствую, что с меня хватит. Он может пугать меня и всех вокруг, но я никуда не уйду.

— Мы с Адамом больше не вместе!

Его глаза расширяются, а у меня в горле встает ком. Он задерживает дыхание на секунду, осмысливая мою вспышку.

— Он мне не сказал. — Кейд вскидывает подбородок.

— Знаю, что не сказал, потому что вы не общаетесь, верно? — отрезаю я. Жестко, да. Но, возможно, ему не помешает доза лекарства, которым он безжалостно меня пичкает.

— Мне не нужна ничья помощь, чтобы собирать меня по кускам, потому что я не ломаюсь. Не рассыпаюсь. Не сдаюсь. Мне не нужен Адам. Мне вообще никто не нужен. Я справлюсь сама — как справлялась с первого дня. Мать бросила меня. Отец мертв. Бабушка еще жива, но в то же время как будто уже нет, потому что Альцгеймер и рак медленно забирают её. У меня есть только я, сэр. — Я выплевываю последнее слово. — А теперь, если позволите, я пойду и закончу принимать душ, потому что завтра последний день здесь, и я намерена хорошо выспаться перед утренней тренировкой. — Я расправляю плечи и сбрасываю полотенце, больше не заботясь о приличиях. Полные груди свободно падают, а соски мгновенно твердеют. Мои брови сходятся в упрямую линию. Он сжимает челюсти, и его разноцветные глаза впиваются в мои карие, отказываясь смотреть куда-либо еще. Татуировки на его бицепсах вздрагивают, когда он напрягается. — Может, в Ваших глазах я и не достойна быть здесь, но я буду доказывать обратное каждый чертов день, пока ношу форму.

Сжав полотенце в руке, я вытягиваю руку вперед и роняю его. Он следит за тем, как мои пальцы раскрываются, и полотенце падает прямо рядом с его армейскими ботинками. Я отступаю на шаг и поворачиваюсь, позволяя ему увидеть мой зад.

Я закрываю глаза и подставляю лицо под поток воды. Осторожно скребу ногтями кожу головы, и тихо выдыхаю, когда боль в мышцах начинает отступать.

— Я с тобой не закончил, — рычит он. — Подними полотенце.

— Нет. — Я обхватываю ладонями груди, разминая их, пока соски не твердеют.

Он не двигается. Я чувствую, как его взгляд прожигает мне спину. Оборачиваюсь через плечо и ловлю мучительное выражение в изумрудной глубине одного глаза и серебристых отблесках другого. Я не упускаю то, как учащается его дыхание и как он задерживает взгляд на моих губах.

Он хочет смотреть на меня… хочет остаться здесь.

— Вы должны уйти, — выдыхаю я, проводя ладонями по животу.

— Должен.

— Вам стоит перестать смотреть на меня так.

— Стоит.

— Я же не могу сказать то, что на самом деле хочу, без последствий, верно?

— Не можешь, — рычит он. Его зрачки расширяются.

— А что если я хочу последствий? Что если отказываюсь следить за словами? Что если я хочу, чтобы Вы наказали меня?

— Осторожнее, — предупреждает он.

— Вы тяжело дышите… — говорю я. Цепочка на его шее покачивается с каждым коротким вдохом, и у меня сжимается низ живота. Я снова поднимаю взгляд на него, и огонь в его глазах разгорается ярче. Мои пальцы скользят ниже, пока не оказываются между ног. Медленно, я ввожу их внутрь.

— Что ты делаешь? — рявкает он.

— Моюсь.

Я приоткрываю губы, больше всего на свете желая прикоснуться к нему, но его фирменное каменное выражение возвращается. Он выключает воду, повернув ручку. Жар рассеивается, и мои ресницы дрожат, пока я моргаю в замешательстве, — пузырь, в котором мы были, лопается.

Он аккуратно берет сухое полотенце с вешалки и вкладывает его мне в руку. Я быстро закутываюсь, щеки горят от стыда.

— Ты переходишь границы, которые безвозвратно разобьют нас обоих на осколки, и мы оба понесем суровые последствия. Перестань испытывать жесткие пределы — это опасная игра не только для тебя, но и для меня. — Его холодное дыхание касается моей шеи, вызывая мурашки по всему обнаженному телу.

— Как только прозвучит сигнал выпуска, я перестану быть Вашей курсанткой. — Я фиксирую взгляд на его красивых губах.

Безрассудное желание читается в наших глазах.

— Это не меняет того, что Адам — часть наших жизней.

Факты ранят, но я не хочу думать — я хочу действовать.

— Будьте безрассудным со мной, — провоцирую его снова, призывая пуститься во все грехи, о которых я мечтаю, но только с ним.

— Ты хоть представляешь, что произойдет, если позволишь мне прикоснуться к тебе? — рычит он мне в ухо, словно насмехаясь надо мной. Есть что-то зловещее в том, как он задает мне вопросы. Моё сердце колотится, соблазн врывается в кровь, как наркотик.

— Скажите мне. Хотя нет… лучше покажите. — Я бросаю ему вызов, пока темное любопытство разливается по венам.

Я хочу, чтобы он доминировал надо мной. Я хочу заставить его забыть о демонах, терзающих его душу.

— Вы сломленный мужчина, мастер-сержант О'Коннелл. Но как там говорят? Рыбак рыбака видит издалека.

Он мрачно хмыкает, и этот звук кажется волшебным для моих ушей. Господи, даже его рычание невероятно сексуальное.

— Я знаю этот взгляд, и он мне не нравится. Тот же самый был у меня пару ночей назад на крыше. Мы знакомы почти год, и я ни разу не видела, чтобы Вы улыбались. Вы одиноки. Я знаю это, потому что тоже одинока, и, возможно, я хочу забрать Вашу боль. Может, мы могли бы стать друг для друга морфием всего на одну ночь?

Он тяжело выдыхает, заводит руки за спину и смотрит на меня сверху вниз.

— Ты искушаешь меня сорваться. А я не позволю этому случиться. Есть причина, по которой я номер один в спецназе. Причина, по которой все доверяют мне… и по которой боятся. Я без колебаний принимаю трудные решения, чтобы спасти команду и сохранить жизни моих солдат. Я всегда следую приказам. Я не нарушаю правила — я обеспечиваю их исполнение.

Вина и стыд обрушиваются на меня, превращая в бесформенный комок боли. Значит, всё это было только в моей голове, да? Взгляды, то, как его тон становился теплее, когда он тренировал меня.

Я хочу его. Похоть и пограничная ненависть сливаются воедино каждый раз, когда я смотрю на него.

Меня выгонят за то, что я провоцировала его, и я заслужу это.

Прикусываю губу и уже собираюсь вытереть руку полотенцем, но Кейд молниеносно хватает меня за запястье, словно змея, впивающаяся в добычу.

Я шиплю от боли и отстраняюсь; на моем разгоряченном лице написано замешательство. Встречаю его потемневший взгляд, и он сжимает челюсть.

— Если хочешь потрахаться, делай это так, чтобы я, черт возьми, не видел, — низкий, вибрирующий рык эхом отдается в его груди между нами. — Ты моя курсантка, — рявкает Зверь, пугая меня.