Марипоса (ЛП) - Аксельсон Лекси - Страница 34

— Скажи это, Кейд. Скажи, что это всё в моей голове.

Морщины на его лице становятся глубже.

— Ты — ошибка. Момент слабости. Это всё в твоей голове.

Я отступаю назад, потрясенная его словами, моя грудь сжимается, а сердце раскалывается.

Он такой бесчувственный. Это та сторона Кейда, о которой все военные предупреждали меня. Моя рука падает вдоль тела, и я быстро моргаю.

Холодный. Мрачный. Опасный. Угрюмый.

Чудовищный.

Зверь.

Мне нужно уйти.

— Ты мужчина, для которого важен контроль, а я отнимаю у тебя эту власть. Это убивает тебя, да? — шепчу. Он сохраняет невозмутимость, и его молчание только усиливает моё раздражение. — Ты трус.

Я открываю дверь, смахивая набежавшую слезу костяшками пальцев. Надеваю розовую шапку, и в этот момент входят Адам и Пенни.

— Эй, детка! Куда это ты? — кричит Адам вслед, когда я прохожу мимо них, и выхожу на подъездную дорожку.

— Вайолет! Я принесла твои любимые конфеты! Пожалуйста, останься. Сегодня ведь твой день рождения! — Пенни трясет пакетом.

Я останавливаюсь и делаю глубокий вдох, понимая, что это последний раз, когда я выхожу из этого дома. Я уже оплакала свои отношения с Адамом и его матерью, а теперь я оплакиваю ту связь, которую разделила со своим инструктором.

Я оборачиваюсь с вымученной улыбкой и мокрыми глазами.

— Уже полночь, Пенни. Технически, мой день рождения закончился, — медленно произношу с болью в голосе. — Спасибо за сегодняшний день. Он был одним из лучших за последнее время. — Пенни прикладывает руку к груди и слегка хмурится. — Приятно было познакомиться, мастер-сержант О'Коннелл.

Я приподнимаю бровь. Он выпрямляет спину и кивает мне, будто я незнакомка. На лице снова то безупречно бесстрастное выражение, которое я когда-то так ненавидела. Он уходит обратно в дом... словно я для него ничто.

Адам с покрасневшим лицом кипит от злости, прижав кулаки к бокам. А Пенни продолжает держать руку на груди, будто не хочет, чтобы я уходила.

— Дорогая, пожалуйста, останься! — зовет она снова, но я качаю головой.

Я бросаю Адаму решительный взгляд. Надеюсь, он поймет, что между нами всё кончено, и то, что я вернулась домой, не означает, что я снова гражданское лицо, и доступна для него.

Я — солдат. Я выбрала эту карьеру. Я чту память отца и служу ради него, даже если это означает держать свои желания под контролем. Работа и долг превыше всего.

— Прощай, Адам. Прости, Пенни, но мы с Адамом больше не вместе.

25. КЕЙД

— Кейд! — Тилли, моя соседка и студентка местного университета, устроила очередную шумную вечеринку с пьяными гостями и музыкой, которая гремит до моего участка.

Когда я стал таким ворчливым? Когда мне стало мешать, что люди паркуются перед моим газоном?

Я почти не бываю дома, но когда я здесь — это ад.

— Да, Тилли? — вздыхаю.

Девушка перебегает через улицу с красным стаканчиком в руке. Добравшись до пассажирской стороны моего грузовика, девушка спотыкается и хватается за моё плечо, чтобы удержать равновесие.

— Ой, извини! — хихикает она и возвращает руку на бедро.

— Ничего страшного, — я сужаю глаза в недовольстве.

— Хочешь присоединиться к вечеринке? Ты давно не был дома, и похоже, тебе нужен отдых от работы, — её щеки заливает густой румянец.

Каждый раз, когда я возвращаюсь с заданий, Тилли появляется у моей входной двери или на газоне. Наверное, это уже двадцатый раз, как я отказываю ей после переезда в этот район.

— Нет, — говорю я, захлопывая дверь грузовика.

Она хмурится, кокетливая улыбка резко исчезает.

Я нажимаю на брелок, запирая дверь, и жму кнопку дважды, пока машина не издает короткий сигнал. Она остается у моего грузовика, словно ожидая, что я передумаю.

Я не передумаю.

В конце концов она понимает намек и бежит обратно к себе. Боковым зрением замечаю, как к ней на передний двор подходит группа девушек, изучая меня. Они прячут ухмылки, но продолжают глазеть.

— Я пыталась. — Тилли вздыхает громче, чем следовало бы, поверх грохочущей, дерьмовой музыки.

— Он такой… охренительно горячий! — выдает одна из девушек.

— Отец-одиночка, прямо в моем вкусе, — добавляет другая.

Мои мышцы напрягаются, когда я ускоряю шаг.

Я? Мужчина под сорок никогда не заинтересуется в приглашении на вечеринку для двадцатилетних студентов. Чем мне там заниматься? Первое, я что делаю, когда в девять вечера возвращаюсь дома, это заваливаюсь спать к чертовой матери. Вот и вся моя программа.

Качая головой, подхожу к входной двери, разозленный тем, что она решила, будто я соглашусь. Я знаю, что она не имела в виду ничего плохого, но тем не менее.

Как только я открываю ключи от своего нового дома, меня охватывает чувство покоя. Но оно никогда не держится долго. Волна одиночества накрывает разум и душу, разбивая надежду на то, что я снова услышу голоса, приветствующие меня дома, как раньше. Прошли годы после развода, но когда ты жил с мыслью, что у тебя есть жена и сын, которые ждут дома, это тепло не исчезает полностью. Оно оставляет в сердце постоянную, ложную надежду.

Я бросаю ключи от машины на столик в прихожей и слышу звон металла о дерево. Запираю входную дверь, снимаю верх, затем камуфляжную рубашку. Раздеваясь на ходу, направляюсь в спальню. Толкаю дверь, стягиваю майку через голову. На мне остаются только жетоны, свисающие на груди и шее, прямо над огромным шрамом от пули, которая чуть не забрала мою жизнь во время миссии в Африке.

Желудок урчит, когда я сажусь на краю идеально заправленной кровати. Я начинаю расшнуровывать берцы. Ноги будто не дышат в них, и всегда приходит какое-то тупое облегчение, когда я их снимаю. Я зверски хочу есть, но у меня нет сил приготовить хоть что-нибудь.

Другой день, то же дерьмо. Я выполняю этот маленький ритуал каждый раз перед тем, как уехать на работу в пять утра. Застилаю кровать, ставлю кофе, и еду в темноте с термосом, потому что просыпаюсь до рассвета. Мой рабочий день всегда начинается так.

Последние несколько месяцев мой аппетит был ни к черту. Приходилось буквально заставлять себя есть, чтобы держать форму. Я всю жизнь так жил. Держал тело в строю, а голову ясной, чтобы всегда быть готовым к очередной миссии. Но в последние месяцы в мозг лезет мысль просто отпустить всё. Будто внутренний демон разрушает мой некогда позитивный взгляд на жизнь. Смерть парит надо мной, как чертова тень, когда я один и не занят делом.

Но я слишком осторожен, чтобы озвучивать это. Об этом не говорят. Никто не признается, каково это — возвращаться домой после того дерьма, что мы видели: война, смерть, пытки, чувство вины выжившего. Хотя иногда мы приезжаем с физическими шрамами в доказательство.

Освободив ноги, я стаскиваю носки и бросаю их в корзину в спальне.

Эта жизнь не для всех.

Она трудная.

Иногда одинокая.

Но я бы ничего не стал менять.

Я солдат сил специального назначения. Я усердно трудился и многим жертвовал. Моя работа — защищать и служить бок о бок с братьями; быть частью чего-то большего, чем я сам. Я был рожден для этого… но это нелегко и уж точно несправедливо.

Я включаю новости и раздеваюсь до боксеров. Снимаю часы, убираю нож в ящик прикроватной тумбочки и закрываю его. Сажусь на правую сторону кровати и упираюсь лицом в ладони, глядя на новый кусок дерева, который лежит у меня на тумбочке.

Что мне вырезать дальше?

Улыбка растягивает губы, а в животе разливается теплое, приятное чувство, стоит только вспомнить пару медово-карих глаз — свободного, уверенного в себе и сильного человека, на вкус такого же сладкого, как её сердце. Я до сих пор не могу поверить, что поцеловал её. Я нарушил своё правило без малейших раздумий, и это было как глоток свежего воздуха.

Меня тревожит тот факт, что она считает, будто у неё нет семьи.