Марипоса (ЛП) - Аксельсон Лекси - Страница 4

Зрение заволакивает, пока слезы наконец не скатываются по щекам. Я быстро смахиваю их, не желая показывать ей слабость — в моей решимости нет ни трещины.

— Будешь писать мне письма? — тихо спрашиваю, шмыгая носом, не скрывая в голосе надежды. — У меня не будет телефона, но письма я смогу получать. Уверена, иногда можно будет и позвонить. Как только я приеду, я наберу тебя, и…

— Не утруждайся. Salte de mi casa (прим. пер. «Уходи из моего дома»). — Она не отрывает взгляд от портрета отца, указывая на входную дверь за моей спиной.

— Мам? — кричу я. Кладу руку на грудь, чувствуя острую боль от желания обнять её. Она не обнимала меня с тех пор, как он умер... со дня похорон.

Наконец наши взгляды встречаются, но в её глазах больше нет материнской теплоты — лишь темная обида. Она перебирает кончики своих вьющихся, тронутых сединой волос, словно пытаясь удержаться от слов, о которых может пожалеть.

Я не узнаю эту сторону своей матери.

Она разговаривает со мной, как с чужой, в доме, где растила меня двадцать лет. Я оглядываюсь на кремовые стены, мебель, телевизор, перед которым смотрела ужастики, а она кричала, чтобы я переключила на её любимый сериал.

Я смотрю на кухню, где помогала маме печь флан каждые пару месяцев, когда она нервничала, или по особым случаям.

Потом мой взгляд падает на крестик, лежащий у меня на груди.

Я открываю рот, пытаясь унять дрожь в губах, чтобы попрощаться с ней в последний раз.

— Не делай этого. Ты мне нужна. Ты всегда будешь мне нужна, потому что я твоя дочь. Ты — единственная семья, что у меня осталась. Пожалуйста, мама…

— No entiendes? (прим. пер. «Ты не поняла?») Я отрекаюсь от тебя. Ты больше не Айла. Ты мне не дочь.

В комнате повисает гробовая тишина, пока до меня медленно доходит смысл её слов.

— Потому что я иду в армию?

— Да!

Я словно теряю опору, осознавая её решение. Она отрекается от собственной дочери. За то, что я хочу почтить память отца. Я искренне верю, что он гордился бы мной. Я не откажусь от своего решения ради кого бы то ни было.

Все эмоции и стресс, накопленные за время тренировок и вербовки, прорываются сквозь трещины в щите, что я выстроила. Я научилась оставаться сильной и справляться со всем, что преподносит жизнь, с тех пор как умер папа — ведь мужчины в доме не стало, и мне пришлось взять на себя эту роль. Я была опорой для матери в те дни, когда горе становилось для неё невыносимым.

Мама винит меня в его смерти. Она никогда не произносила этого вслух, но ей и не нужно. Она говорит это тем, что ни разу не обняла меня после похорон. Она кричит это своим отсутствием на всех моих выпусках, с тех пор как я пошла в армию. Я думала, ей нужно больше времени. Надеялась, что она перестанет видеть во мне девушку, ответственную за смерть её мужа, и снова будет относиться ко мне как к своей дочери... но я ошибалась.

— Ты не веришь, что я справлюсь? — выдавливаю дрожащим голосом.

Она пожимает плечами, глядя на меня пустым взглядом, пока её грудь тяжело вздымается.

— Прости, но теперь ты сама по себе.

По моей щеке скатывается горячая слеза, унося с собой последнюю надежду увидеть её на выпускном.

Она должна присутствовать там.

Отец должен был присутствовать там.

Я не думаю, что смогу всё это пережить без нее.

Когда она уходит от меня обратно на кухню, я цепенею.

Горло сжимается, будто меня ударили. Я быстро стираю боль с лица ладонью — слишком стыдно плакать перед ней.

С чемоданом в руке и армейским рюкзаком за плечами, я в последний раз выхожу из дома, где мне больше не рады.

С одним прощанием покончено; перейдем к следующему.

Я смотрю на часы на запястье — стрелки показывают, что у меня всего полчаса, прежде чем придется мчаться в аэропорт, чтобы не опоздать на рейс.

— Ненавижу, что ты бросаешь меня. Не хочу, чтобы ты уезжала... Ты уверена, что хочешь этого? — Адам в сотый раз подвергает сомнению мое решение пойти в армию.

— Ты обещал поддерживать меня, — перебиваю я.

Он хмурится, продолжая клацать по телефону.

— Да, обещал. Но и ты тоже много чего обещала.

— И что это значит? — говорю я, надевая брюки и застегивая пуговицы. Он пожимает плечами, словно давая понять, что разговор окончен. — Кто тебе пишет?

— Отец. Похоже, он снова в Штатах после очередной годовой командировки, — Адам качает головой. — Всё продолжает пытаться выйти на связь. Он нихрена не понимает. Мне не нужны отношения с ним после того, как он бросил маму. Я никогда не выберу его.

Он выключает телефон и убирает его в карман.

Адам редко говорит о разводе своих матери и отца. Всё, что я знаю — они стали родителями еще подростками, и их брак продлился недолго. Он никогда не сомневался в словах матери и не интересовался версией отца. Мисс Лиллингтон утверждает, что тот хотел быть в первую очередь солдатом, а не семьянином. Адам избегает разговоров об отце как чумы, и я никогда не нарушаю эти границы. Он даже сменил фамилию на девичью матери несколько лет назад.

Его озлобленные реакции отбили у меня всякое желание говорить об этом. Каждый раз, когда я поднимаю тему, он закрывается и переводит разговор, но с тех пор, как умер мой отец, я чувствую, что должна что-то сказать. Я бы отдала всё, чтобы снова увидеть сообщение от папы на своем телефоне. Я не знаю их историю, потому что Адам не пускает меня в неё, но, возможно, их разорванные отношения ещё можно спасти.

— Может, стоит дать ему шанс? Я бы так хотела, чтобы мой отец был жив... — мягко говорю, собирая волосы в пучок.

— Прекрати! — резко перебивает он с другой стороны кровати, и я вздрагиваю. Я сужаю глаза, а он упирает руки в бока. — Больше не лезь в мои отношения с отцом. Он козел. Эгоистичный придурок, который выбрал армию вместо нас. Оставь эту тему, в последний раз говорю, — он отчитывает меня и заканчивает разговор, направляясь к двери спальни.

Я хмурю брови, сглатывая обиду.

Он не со зла. Он просто переживает, что я уезжаю... вот и всё.

— Прости... я не хотела перегибать палку. Я просто пыталась помочь, — следую за ним. — Но пожалуйста, не разговаривай со мной так, — умоляю, пытаясь разглядеть своего лучшего друга в этой версии Адама, которая мне не нравится. Сейчас он мне нужен как никогда.

Его плечи опускаются, губы сжимаются в тонкую линию.

— Да... прости. Давай уже поедем, ладно? — он выходит в коридор с небрежной походкой и берет мой чемодан. Колесики грохочут, пока я смотрю на свои зеленые кеды.

Я вздыхаю и иду следом. В последнее время он ведет себя странно, но уверяет меня, что у нас всё хорошо.

У нас всё хорошо.

4. ВАЙОЛЕТ

— Так… Электронная книга есть. Наушники, телефон, кошелек есть… — Я по одному перебираю вещи в рюкзаке, мысленно вычеркивая их из списка, прежде чем отправиться в путь в последний раз. Почти уверена, что инструкторы заберут всё из этого, как только я приеду, но всё равно беру с собой. — Осталось только услышать от тебя «до скорой встречи» и получить поцелуй, — шучу, застегивая молнию.

Я поворачиваюсь к Адаму с теплой улыбкой, готовясь встретить его губы в прощальном поцелуе. У меня не будет такой возможности целый год. Закрыв глаза и вытянув губы, я встаю на цыпочки… но проходят долгие секунды, а он не отвечает.

Мои ресницы дрожат. Брови сходятся, когда я опускаюсь на пятки, разочарованная. Карие глаза Адама смотрят куда угодно, только не на меня.

— Что случилось? — Я отступаю еще шаг, поправляя лямку рюкзака на плече. Между нами повисает тяжелое облако, и всё внутри начинает дрожать от сомнений. — Посмотри на меня.

Он не смотрит. Переминается с ноги на ногу, будто нервничает.

Я сжимаю зубы, когда по груди прокатывается тупая боль. Я слишком хорошо знаю этот взгляд.