Порочная преданность (ЛП) - Морган Бриджес - Страница 14

Наглядный пример: я сижу здесь и разговаривая с ним, хотя знаю, что не должна.

Моё молчание заставляет его ухмылку стать шире, и он медленно кивает — почти так, словно читает мои мысли и одобряет, что я сложила пазл.

— Истина обладает огромной силой. Ты, как никто другой, должна это понимать. И иногда одной лишь правды достаточно, чтобы уничтожить человека.

Я скрещиваю руки на груди, пытаясь хотя бы так создать дистанцию между нами.

— Ты его знал?

Призрак пожимает плечами, жест небрежный, будто речь идет о пустяке.

— Лично — нет. Но у нас было кое-что общее. У него были свои призраки. Как у тебя. Как у меня. Я всего лишь помог ему встретиться с ними лицом к лицу.

Я смотрю на Призрака, и по коже ползет дрожь от того, с какой легкостью он говорит о манипуляции и убийстве.

— Почему ты сделал это?

— Тебе никогда не надоедает спрашивать «почему»?

— Тебе никогда не надоедает убивать людей?

Его улыбка гаснет, взгляд темнеет.

— Нет. И, отвечая на твой вопрос: я сделал это, потому что мог.

На мгновение между нами воцаряется тишина, напряженная и вязкая. Я не понимаю, говорит ли он правду или это очередная игра. Но я чувствую, как тяжесть его слов давит на меня, и самое тревожное в этом то, что… я почти его понимаю. Я никогда не перестану спрашивать «почему». Это моя одержимость, так же как убийства — его.

— Я знал, что ты вернешься ко мне, доктор Эндрюс.

То, как Призрак ко мне обращается, должно быть барьером — профессиональный титул, создающий дистанцию. Но это обращение слетает с его губ мягко. Интимно. Словно легкое касание пальцев к коже. Как будто он напоминает мне, кто я рядом с ним... и кем притворяюсь, когда нахожусь вдали.

— Похоже, ты знаешь слишком много, Призрак. Больше, чем должен.

Например, мой чертов номер телефона.

Его улыбка становится шире, превращаясь в озорную.

— Пожалуй, да. Информация — единственное, что составляет мне компанию. Здесь одиноко, а ты мой единственный друг.

Я закатываю глаза.

— Мы не друзья.

— Могли бы ими стать. Ты не собираешься спросить моё настоящее имя?

— Ты хочешь его назвать?

Он ухмыляется.

— Нет. Нет. И нет.

— Тогда зачем тратить время?

— И правда, зачем? — в его глазах вспыхивает довольный, почти дьявольский блеск. Он раздвигает мускулистые бедра, глубже оседая в стуле. — Такая холодная. Такая отстраненная, — бормочет. — Но, полагаю, именно это и делает тебя настолько хорошей в своем деле.

Я кладу локти на стол и складываю пальцы домиком, используя эту позу как сигнал уверенности и контроля.

— Я не единственная, кто хорош в своем деле. Насколько я понимаю, ты манипулировал кем-то, чтобы получить определенные привилегии?

Такие как мобильный телефон.

Призрак качает головой, его улыбка ни на миг не меркнет, будто между нами есть какая-то личная шутка. Что является правдой, впрочем.

— Я? Манипулировал? Никогда. Я не получил ничего такого, что не было бы одобрено великим штатом Нью-Йорк.

— Значит, ты нашел другие способы получить желаемое.

— Одиночество порождает изобретательность. Приходится быть креативным, если хочешь заполучить то, что считается недостижимым, доктор Эндрюс.

Я выдерживаю его взгляд, пока мысли вихрем крутятся в голове. В том, как он смотрит на меня в этот визит, есть что-то новое. Изменение почти незаметное, крошечное, но я его чувствую. Его взгляд скользит по моему лицу так, будто он очарован каждым участком моей кожи, каждой ресницей, каждой веснушкой. Это проникновенно, тревожно и… притягательно.

Впервые с момента нашего знакомства мне кажется, что изучают именно меня. Внутри всё сжимается, и я инстинктивно свожу бедра, пытаясь подавить вспышку желания.

Я смотрю на него из-за сложенных домиком пальцев. То, что раньше было жестом уверенности, теперь стало щитом. Против него и моего нежелательного влечения.

— Ты всегда умел получать желаемое, даже когда это казалось невозможным?

— О да, — мурлычет он, и его голос низко вибрирует. — Нет ничего невозможного. Некоторые вещи просто требуют больше терпения. Больше... тонкости.

— Тонкость — хорошая стратегия, но она бесполезна, когда речь идет о чем-то столь неподвижном, как гора.

Он тихо смеется.

— Даже ледник растает, если дать ему время и создать подходящие условия.

Я не упускаю намек. Это не в первый раз Призрак называет меня холодной и закрытой.

— Почему я?

Вопрос, над которым я изводила себя, срывается с губ и падает в тишину между нами, словно бомба. И пусть я сама её сбросила, я не готова к взрыву и разрушениям, которые последуют за ответом.

Сначала ничего. Потом его взгляд заостряется, и в глубине глаз мелькает что-то… почти уважение.

— Потому что, — медленно произносит он, мягко, но нарочито четко, — ты такая же, как я.

Я резко отшатываюсь, злость и отрицание вспыхивают одновременно.

— Я ничем на тебя не похожа, — цежу сквозь стиснутые зубы.

Выражение его лица не меняется.

— Ошибаешься, доктор Эндрюс. Похожa. Разница лишь в том, что ты пытаешься похоронить собственных призраков, а я приглашаю своих на ужин.

Он снова давит, пытаясь стереть границы между нами. И хуже всего то, что связь, которую я чувствовала, переписываясь с ним, возвращается с удвоенной силой. Это уже не тлеющий уголек. Это ожог.

Он меняет позу на стуле.

— Когда ты примешь своих призраков, вот тогда и обретешь настоящую свободу. Ни работа, ни алкоголь, ни бессмысленный секс тебе не помогут. От них не убежишь.

— Я…

— Знаешь, даже лед может обжечь при длительном воздействии. Твоему нынешнему отвлечению нравится та боль, которую ты приносишь? Или ему наконец надоело?

— Ты знаешь правила, — резко обрываю я. — Никакой личной информации обо мне.

Улыбка Призрака становится шире, а глаза сверкают раздражающей безмятежностью, словно моя злость его совершенно не трогает.

— О, доктор Эндрюс, я не нарушаю никаких правил. Просто задаю вопросы. Ты не единственная, кто хочет получить ответы.

Во мне вскипает ярость, сталкиваясь с холодным уколом страха. Откуда он знает о Мэйсоне? Не то чтобы мне было до него дело, но наши отношения никогда не были публичными. И всё же Призрак бросает это между делом, будто речь идет об общеизвестном факте.

Будто он наблюдал за мной.

И нетрудно поверить, что мужчина, который может связаться со мной из тюрьмы, знает и подробности моей личной жизни.

— К примеру, — продолжает Призрак тем же расслабленным тоном, который совершенно не сочетается с хищным блеском в глазах, — когда ты в последний раз что-нибудь чувствовала рядом с ним, помимо привычки? Или как ты думаешь, что бы он сказал, увидев настоящую тебя? Ту Женеву, которую вижу я.

Правда в его словах пробивается сквозь ложь. Сквозь весь самообман. Я ненавижу то, что Призрак прав. Ненавижу, что каждый раз рядом с Мэйсоном меня накрывает гложущая пустота, ощущение механического существования без настоящих чувств. Быть с ним предсказуемо и безопасно. Но это не то, что мне нужно. Не то, чего я хочу.

И каким-то образом Призрак это знает.

Я сжимаю кулаки под столом, впиваясь ногтями в ладони.

— Ты не имеешь права говорить о моей жизни так, будто понимаешь её.

— Но я понимаю, доктор Эндрюс. И именно это тебя пугает, не так ли?

Его невыносимая ухмылка становится только шире, будто он смакует каждую эмоцию, которую я отчаянно пытаюсь скрыть. Впервые меня раздражает стекло между нами — потому что мне хочется врезать ему, стереть это всезнающее выражение с его лица.

Я поднимаюсь на ноги. Даже когда смотрю на него сверху вниз, с позиции превосходства, Призрак сохраняет ауру власти вокруг себя. Снова он выходит победителем из нашей дискуссии. Но это не значит, что я не могу попытаться сбить его с пьедестала.

— Давай скажу, что вижу я, — наклоняюсь вперед, прищуриваясь. — Я вижу мужчину в ловушке. В ловушке собственного извращенного разума, в ловушке этих стен. Ты считаешь, что можешь манипулировать мной, как лабораторной крысой. Но на самом деле пленник здесь ты, Призрак. Пленник собственных иллюзий.