Порочная преданность (ЛП) - Морган Бриджес - Страница 18

Сейчас я не просто ненавижу Призрака.

Я ненавижу то, что он нужен мне.

16. Призрак

Я сижу в комнате для допросов, напевая под нос непристойную песню, выученную много лет назад. Что-то про моряков, шлюху и мачту, изображающую гигантский член. Одна из моих любимых.

Охранники за дверью думают, что я просто жду, смирный и безобидный. Верят, что наручники хоть что-то значат. Но, как и эта тюрьма, они всего лишь иллюзия контроля.

Вентиляционная решетка над головой дребезжит, едва заметно вибрируя каждый раз, когда включается подача воздуха. Она маленькая — как раз достаточно, чтобы я пролез — а сама решетка проржавела, держится на шурупах, по краям тоже съеденных ржавчиной. Я слышу тихий свист воздуха и отмечаю его про себя, запоминая, как запоминаю всё остальное.

Я окидываю взглядом комнату. Стол передо мной прикручен к полу, но одна из ножек закреплена неплотно. Я понял это еще несколько недель назад, во время первого визита Женевы. Просто легкое покачивание, но оно есть. Слабое место. Всё можно сломать, если приложить нужное давление. Даже металлические столы.

И особенно людей.

Стул такой же, как всегда — потертый по краям, но достаточно прочный. С ним проблем не будет. А вот камеры… вот где главная загвоздка. И здесь в игру вступает доктор Эндрюс.

Я откидываюсь назад, и цепи тихо звякают, напоминая о себе. Они тяжелые, холодные на запястьях, но меня это не беспокоит. Они временные. Как и моё положение.

Но не она.

Нет, Женева — не временное явление.

Она — моя вечность.

Я на мгновение закрываю глаза, смакуя мысль о том, что снова её увижу. Напряжение в её осанке, огонь в глазах, когда она изо всех сил пытается удержать контроль над собой. Это опьяняет — наблюдать, как она балансирует на грани порядка и хаоса. Она не осознает, насколько близко подошла к черте. Пока что.

Но скоро осознает. Я об этом позаботился.

Я улыбаюсь, чувствуя, как в груди нарастает предвкушение. Она придет. Я расставил ловушку идеально. А Женева никогда не могла устоять перед погоней за истиной, какой бы опасной та ни была.

До меня доносится едва различимый звук… шаги охранника в коридоре. Пора.

Я выпрямляюсь, скованные руки не мешают мыслям нестись вперед. Мне не терпится увидеть Женеву.

Дверь со скрипом открывается, и мне даже не нужно поднимать взгляд, чтобы понять, что это она. Я чувствую её присутствие — женскую энергию, которая заполняет комнату каждый раз, когда она рядом. Я медленно поднимаю голову, и в тот же миг, как она переступает порог, наши взгляды встречаются.

С возвращением, Женева.

Она подходит к столу уверенными, выверенными шагами. Всё её тело напряжено, каждый мускул натянут, словно она готовится к бою, которого не может избежать. Именно это я в ней и люблю — сопротивление. Женева всегда борется: с собой, со мной, с тьмой, которая подбирается всё ближе каждый раз, когда мы остаемся в этой комнате вдвоем.

Я наклоняюсь вперед, готовый играть, готовый снова наблюдать, как она трещит по швам. Но затем вижу это.

Синяк.

Лилово-фиолетовая тень едва заметна под слоем макияжа на её щеке. Но она есть. Моя улыбка исчезает, веселое предвкушение, что только что скользило по краю сознания, гаснет в одно мгновение. Я впиваюсь взглядом в отметину, сужая глаза, и все планы поиграть с ней рассыпаются в прах.

Это была не игра света, как я решил тогда, наблюдая за ней через камеры. Синяк с ней уже несколько дней…

Кто-то, блядь, поднял руку на мою Женеву.

Мне не нужно, чтобы она что-то говорила. Я и так знаю. Это был он. Мэйсон.

Я подтолкнул её к тому, чтобы она раздавила его, и теперь её прекрасная кожа обезображена синяком.

Он — ходячий мертвец. Я, блядь, уничтожу его.

Какой метод пыток мне выбрать?

Содрать с него кожу заживо и сделать из неё ковер?

Отрезать ему член и затолкать в рот, чтобы он в буквальном смысле стал членососом?

Избить его до полусмерти, пока он не станет мягким, как кресло-мешок?

Так много вариантов, но ни один из них не сможет отменить того, что он сделал.

Женева молчит. Просто смотрит на меня, ждет. Наверное, гадает, почему я до сих пор не заговорил, почему не начинаю снова запутывать ей мысли, выворачивать их наизнанку.

Но я не могу. Не тогда, когда вижу синяк на её лице, свидетельство того, что кто-то другой посмел прикоснуться к ней.

Ударить её.

Пальцы сжимаются в кулаки, цепи снова гремят, пока я принуждаю себя оставаться спокойным. Я должен. Но внутри уже поднимается ослепляющая, всепоглощающая ярость, которой я не испытывал много лет.

Со времен Эбби.

17. Женева

Тишина между нами давит.

Призрак всегда говорит. Всегда дразнит, провоцирует. А сегодня он просто… сидит. Неподвижно, как статуя, даже не моргает.

Но он определенно наблюдает за мной.

Его взгляд не потеплел. Наоборот, он стал жестче, сосредоточеннее. Карие глаза горят так, что почти отливают золотом. В них нет насмешки, только злость.

Он злится на меня?

Пусть. Я злюсь на Призрака с нашей первой встречи.

Я ерзаю на стуле.

— Я пришла сюда не для игры в гляделки. Мне нужны ответы.

Мужчина прищуривается. Совсем чуть-чуть, но этого достаточно, чтобы понять, что он меня услышал. И все же он по-прежнему молчит.

— Что ты знаешь о восемнадцатом апреля? — спрашиваю я.

В его глазах мелькает странный блеск, но он не произносит ни слова.

Проклятье.

Я смотрю на цепи на его запястьях, те слегка сдвигаются, когда его пальцы дергаются. Под его привлекательной внешностью что-то клокочет, темное и опасное. Я знаю этот взгляд… это ярость, с трудом удерживаемая под контролем.

Я пробую снова, смягчая голос:

— Призрак, пожалуйста. Откуда ты знаешь о той ночи?

Его губы приоткрываются, но вместо ответа он наклоняется вперед, не отрывая от меня взгляда. Я выдыхаю и начинаю подниматься, когда его голос останавливает меня. Он низкий и грубый, как осколки стекла, трущиеся друг о друга.

— Кто тебя тронул?

Я медленно опускаюсь обратно на стул, пульс ускоряется. Не туда я хотела вести этот разговор. Я пришла за ответами о своих родителях. Не для того, чтобы обсуждать Мэйсона.

— Призрак…

— Кто. Блядь. Тебя. Тронул? — теперь его голос жестче, он с усилием выдавливает каждое слово.

Я сжимаю зубы, пытаясь сохранить самообладание, но от его напора по коже ползут мурашки. Призрак не отступит. И я невольно гадаю, что он сделает, если я скажу ему то, что он хочет услышать.

— Речь не обо мне. Я спрашиваю про восемнадцатое апреля.

— Я не хочу говорить о твоих родителях, — говорит он отрывисто. — Я спрашиваю о тебе. Кто тебя обидел?

Я выдыхаю, пытаясь успокоиться.

— Никто.

— Не ври мне, доктор Эндрюс. — Теперь его слова звучат мягче, почти игриво, но под ними скрывается что-то зловещее, куда более опасное, чем его обычный тон. — Ты позволила ему ударить себя. Почему?

Я напрягаюсь, мышцы каменеют, когда слова Призрака доходят до меня. О чем он, черт возьми, говорит? Первый порыв — огрызнуться, сказать, что он неправ. Ни одна женщина не позволит мужчине поднять на себя руку. Это абсурд. Я не позволяла Мэйсону причинить мне боль. Я просто не ожидала удара.

Но в глубине души я знаю, что это не совсем правда.

Я не отступила. Не отвернулась и не убежала. Я стояла перед Мэйсоном, глядя ему прямо в глаза, бросая вызов, провоцируя его к потере контроля.

Когда его кулак встретился с моим лицом, часть меня не была удивлена. Я сама довела его до этой грани. Не потому, что была слабой или беспомощной. А потому, что я хотела этого. Огонь, горевший внутри меня, требовал чего угодно — хоть чего-то, что заставило бы меня почувствовать себя живой.