Порочная преданность (ЛП) - Морган Бриджес - Страница 27

— Наконец-то немного свободы, — бормочу себе под нос, усаживаясь и небрежно закидывая ногу на ногу. — А теперь будь хорошим мальчиком и отключи камеры. Это часть моей договоренности с доктором. Не заставляй меня повторяться.

Охранник напрягается, его лицо бледнеет, пока он проглатывает все свои возражения разом. Он коротко кивает и выходит из комнаты, предположительно, чтобы выключить камеры.

Женева выполняет свою часть сделки. Надо отдать ей должное. Несмотря ни на что, она всё еще играет по правилам. Злость лишь делает её еще более упрямой.

Я бросаю взгляд в угол комнаты. Красный огонек мигает раз, другой — и гаснет.

Это моя девочка.

Я откидываюсь на спинку стула, и в уголках губ медленно расползается улыбка. Камера отключена. Никаких свидетелей. Никаких преград между нами. Идеально.

Женева врывается внутрь, захлопывая дверь за собой с такой силой, что звук отдается эхом от стен. Её волосы собраны кое-как, отдельные пряди выбились и обрамляют лицо, делая её одновременно измотанной и чертовски женственной. На ней мятая одежда — мешковатые спортивные штаны и старая толстовка с потрепанными манжетами. Этот вид ясно говорит о том, что сна у неё было слишком мало, а терпения осталось еще меньше.

Она — живое воплощение «горячего беспорядка».

Я скрещиваю руки на груди и медленно окидываю её взглядом, задерживаясь на груди на секунду дольше, чем следовало бы.

— Тяжелая ночка?

Она стремительно направляется ко мне, шаги быстрые, грудь вздымается. Все её эмоции как на ладони. Напряженная челюсть, холодный огонь в глазах. Ярость. Сдержанная, да, но всё равно отчетливо ощутимая. И от этого еще более красивая. Как и она сама.

Женева останавливается у самого стола, почти вплотную к стеклу, сверля меня взглядом. Пальцы сжимаются и разжимаются, словно она решает, придушить меня или остаться профессионалом.

— Сукин сын.

У меня вырывается смешок.

— Должен признать, доктор, я получаю настоящее удовольствие от словесной прелюдии. Оскорби меня еще раз. Мне нравится.

— Хватит нести чушь, Призрак. Ты его убил.

Я моргаю, изображая невинность.

— О ком ты говоришь?

Она делает глубокий вдох, но её самообладание трещит по швам.

— Не оскорбляй мой интеллект. Я знаю, что ты сделал. — Она бросает взгляд на камеры, затем снова смотрит на меня. — Ты практически признался в своих сообщениях.

Боже, она великолепна в такие моменты. Мы оба знаем, что это сделал я, но она всё равно пытается держать себя в руках. Бессмысленно — и всё же меня это заводит.

— Что ж, — говорю, подаваясь вперед, — я позаботился о том, чтобы моё послание дошло.

Женева вздрагивает от моих слов, сжимая ладони в кулаки по бокам. Я успеваю заметить едва заметную дрожь в её пальцах, прежде чем она заставляет себя расслабиться.

— Почему, Призрак?

Я откидываюсь назад, наблюдая за ней, наслаждаясь тем, как она борется с собой. Женева злится не только из-за смерти Мэйсона. Она знает, что я сделал это ради неё.

— Почему? — повторяю, приподнимая бровь. — Потому что он к тебе прикоснулся. А это недопустимо.

— Ты не имеешь права решать, кто ко мне прикасается.

— О, еще как имею. — Мой голос спокоен, ровен, даже когда я понижаю его до шепота. — Он тронул то, что принадлежит мне. Тебя. А я такого не потерплю, доктор Эндрюс. Никогда.

— Я не принадлежу тебе, — цедит она сквозь стиснутые зубы. — Я не твоя собственность.

Я ухмыляюсь, расслабляясь на стуле.

— Мы оба знаем, что это неправда. Тебе это может не нравиться, но ты принадлежишь мне так, как тебе и представить сложно.

Какое-то время я молча изучаю Женеву, смакуя её праведное негодование.

— Мэйсон был слабым. Он причинил тебе боль, потому что ты позволила ему думать, будто это сойдет с рук. Я всего лишь исправил ошибку.

В её глазах вспыхивает что-то… злость, отвращение, а может, даже вина. Но Женева не ломается. Наконец она садится.

— Мне не нужна твоя защита, Призрак.

— Знаю. — Я одариваю её озорной улыбкой. — Мэйсон рассказал мне о бейсбольной бите.

Женева замирает на долю секунды, и этого достаточно. Её небольшое колебание говорит мне всё. Она по-прежнему цепляется за мысль, что контролирует ситуацию, что она выше всего этого хаоса, но реакция выдает её.

— Ах, да, — продолжаю я низким голосом, растягивая слова. — Он не ожидал такого, правда? Ты, стоящая перед ним с битой в руках, готовая размозжить ему череп? Должен признать, твой образ в таком виде… впечатляет. И чертовски возбуждает.

Кожа вокруг её рта натягивается, голос разрезает воздух, как лезвие:

— Мэйсон был неправ, когда поднял на меня руку. Но он не заслуживал смерти.

Я имитирую звук зуммера.

— Неправильно. Он заслужил всё, что я с ним сделал, и даже больше — за то, что сделал тебе.

— Я хотела, чтобы он исчез из моей жизни, а не с лица земли. — Взгляд Женевы становится жестче, в глазах вспыхивает темный блеск, когда она наконец проигрывает внутреннюю битву, и наружу прорывается раздражение. — И как, по-твоему, этот больной жест «преданности» должен сработать? Заставить меня доверять тебе? Связать нас сильнее?

— Связать нас сильнее, — повторяю я, перекатывая слова на языке, словно смакуя дорогое вино. — Любопытный выбор формулировки, не находишь?

Она застывает, как статуя.

— Хочешь ты это признавать или нет, доктор, между нами есть связь, которую ни один из нас не может игнорировать.

— Если бы мы и правда были так связаны, я бы поняла, почему ты убил Мэйсона. Но я не понимаю.

— Может, мне просто нравится убивать так же, как другим — играть в видеоигры? Или, возможно, это было для тебя. Чтобы показать, что я не люблю неповиновение. — Я делаю паузу, наблюдая за её реакцией. — А может, для меня. Потому что я не делюсь тем, что принадлежит мне, Женева. Ни с Мэйсоном. Ни с кем-либо еще.

Её губы сжимаются, и на мгновение мне кажется, что она сейчас встанет и уйдет. Но нет. Она остается. Я расслабляюсь.

— Ты болен, Призрак.

— А ты продолжаешь возвращаться, — говорю я. — Как думаешь, почему? Почему ты играешь в эту игру со мной?

Её лицо каменеет, но в глазах мелькает что-то еще. Что-то более глубокое, то, что она пока не позволяет себе признать.

— Мне нужны ответы.

— Но тебе ведь не нужна была бейсбольная бита, правда? — спрашиваю, смягчая тон. — Ты могла остановить его одним лишь умом и своим образованием. Но ты хотела, чтобы он почувствовал это. Страх. Смену ролей. Ты хотела, чтобы он знал, что ты не слабая.

— Прекрати, — огрызается она, её голос чуть громче шепота, но я всё равно улавливаю в нем дрожь. — Ты ничего не знаешь.

Я тихо усмехаюсь, наклоняясь вперед, чтобы сократить расстояние между нами.

— О, еще как знаю. Я знаю тебя, доктор Эндрюс. Знаю, что бита была не просто оружием. Это была ярость. Всё, что нужно было Мэйсону, — бросить тебе вызов, и… — я изображаю взмах воображаемой бейсбольной битой, и цепи на наручниках звякают. — Это был бы хоум-ран7, дорогая.

Она качает головой, отказываясь смотреть на меня, её руки сильнее сжимают стол, и костяшки белеют.

— Заткнись.

— Ты наслаждалась каждой секундой власти. Когда наблюдала, как он вздрагивает, как теряет контроль. Это было опьяняюще.

Её взгляд резко возвращается к моему, огонь в глазах разгорается ярче.

— Я не наслаждалась.

— Лгунья.

Слово повисает между нами — острое, режущее. Она хочет отрицать, хочет опровергнуть всё, что я говорю. Я вижу, как ярость борется с чем-то еще. С чем-то более глубоким. Страх? Нет. Не страх. Признание.

— Ты не можешь вечно притворяться, что огня внутри тебя не существует, — тихо говорю, не прекращая давить на неё. — Мэйсон его увидел. Я его увидел. Теперь твоя очередь.

23. Женева