Порочная преданность (ЛП) - Морган Бриджес - Страница 32

Я обхожу остальную квартиру, проверяя каждый угол, каждое возможное укрытие, пока не убеждаюсь, что здесь никого нет. Но ощущение вторжения, того, что в моё личное пространство влезли, не отпускает. Запах магнолии остается — теперь он сильнее, заполняет воздух своей удушающей сладостью.

Вернувшись в спальню, я сажусь на край кровати, положив биту себе на колени. Снова смотрю на коробку: лента всё так же идеально завязана, безупречно белая поверхность нетронута. Любопытство поднимается внутри, слишком сильное, чтобы его игнорировать.

— Черт.

Руки дрожат, когда я развязываю бант и приподнимаю крышку, открывая свечу внутри. Гладкая, отполированная, элегантная. Безобидный предмет — и в то же время смертельно опасный из-за того, кто его прислал.

— Почему? — шепчу, слово едва слышно из-за грохота сердца.

Призрак не стал бы отправлять бессмысленный знак внимания. Всё, что он делает, имеет цель. Как часть долговременной стратегии.

Эта свеча — послание.

Так что же он пытается мне сказать?

26. Призрак

Поехали!

Жаль только, что не хватает попкорна для шоу.

Я прислоняюсь к стене у койки, всё внимание приковано к маленькому экрану в руке. Я бережно держу телефон — не только чтобы скрыть его от любопытных взглядов, устремленных в сторону моей камеры, но и потому, что это моя единственная связь с Женевой.

Камера у её дома оживает ровно в тот момент, когда такси подъезжает к обочине, и по моей коже пробегают мурашки. Мне даже не нужна зернистая картинка, чтобы понять, что это приехала она: уведомление пришло в ту же секунду, как поблизости определилось её местоположение. И всё же я смотрю, как она выходит из машины, жадно впитывая её вид.

В камере сыро и холодно, но это не имеет значения, поскольку моя кровь начинает кипеть каждый раз, стоит мне взглянуть на Женеву. Даже затхлый воздух вокруг будто вибрирует от моего ожидания. Наверное, это самое близкое к счастью, что я когда-либо испытывал…

Если не считать момента, когда я увидел её впервые.

Когда Женева подходит к своей квартире, я выпрямляюсь, пальцы крепко сжимают телефон, пока я наблюдаю, как она открывает дверь. Её колебание едва заметно, но оно есть — короткая пауза перед тем, как войти. В ту секунду, когда дверь закрывается за её спиной, она выдыхает, немного расслабляясь.

Я ерзаю на матрасе, регулируя яркость, когда камеры в её квартире оживают. Быстро окинув комнату взглядом, она решительно направляется к задней двери, и я ухмыляюсь, потому что знаю, за чем она идет. И действительно, она хватает бейсбольную биту, прислоненную в углу.

— Это моя девочка, — бормочу я.

Женева вертит биту в руках, проверяя вес, сжимает хватку и начинает прочесывать квартиру. Напряженная поза и то, как тщательно её взгляд скользит по каждому сантиметру пространства, забавляют меня. Она готовится к столкновению, которого не будет.

По крайней мере, пока.

Когда она наконец направляется в спальню, моё дыхание учащается, а пульс отбивает неровный ритм. Первый ракурс камеры в этой комнате не совсем удачный, поэтому я просматриваю еще три, пока не нахожу идеальный. Пока не могу отчетливо разглядеть, как её тело цепенеет, а губы приоткрываются от резкого вздоха.

Её реакция восхитительна. Волна удовлетворения накрывает меня с такой силой, что кружит голову, и я стону от наслаждения.

— Давай, Женева, — шепчу хрипло. — Посмотри, что я для тебя оставил.

Она откладывает биту, чтобы дотянуться до открытки, я прикусываю губу, сдерживая еще один стон. Хотя это не мешает мне возбудиться.

Её руки дрожат, когда она открывает открытку, губы беззвучно шевелятся, пока она читает мой стих. Наблюдать, как она теряет самообладание, разрываясь между страхом и яростью, — совершенство. Мне нравится, как её пальцы сжимаются вокруг открытки за секунду до того, как её колени подкашиваются и Женева оседает на матрас. Нравится, как она в отчаянии смотрит на стих, как каждая клетка её тела жаждет понять, зачем я его оставил и что всё это значит.

Если она хочет получить ответы, ей придется прийти ко мне.

Женева хватает биту и вскакивает на ноги. Она движется почти как призрак — тихо, методично прочесывая квартиру в поисках угроз, которых она никогда не найдет. Это завораживает, правда, то, как она разрывается между инстинктом и разумом, как её ум пытается рационализировать то, что сердце уже знает…

Я был там.

Камеры позволяют мне следить за ней по всей квартире, пока она не возвращается в спальню и не открывает коробку. Она не выкидывает свечу. Я знал, что не выкинет. Женева слишком любопытна, слишком привязана к той связи, которую упорно отказывается признавать. Вместо этого она осторожно ставит свечу, словно боится её разбить, и крепко сжимает открытку.

— Почему? — её голос едва слышен, но мне не нужен звук, чтобы понять, что он полон разочарования.

Я наблюдаю, как она сидит, забыв про биту рядом. Свеча, открытка, аромат — всё это части меня, вплетенные в её дом, её жизнь, в каждый её вдох. На моих губах расползается довольная улыбка. Это не просто послание. Это обещание.

Женева — моя.

Потребность прикоснуться к ней гложет меня, но я отмахиваюсь от неё. Терпение — результат контроля. А контроль — это умение ждать. Возможно, я пока не могу трахнуть Женеву, но это не значит, что не пришло время для следующего шага в моем плане.

Лязг металла эхом прокатывается по коридору, вырывая меня из мыслей о Женеве. Звук становится громче по мере того, как кто-то приближается к моей камере. Мне даже не нужно поднимать голову, чтобы понять, кто это. Ритм шагов и едва заметное шарканье стертой подошвы выдают офицера Дженнингса. Мужчины, который гордится своей властью, но при этом настолько неуверен в себе, что компенсирует это показной бравадой.

Хотя, если бы мы мерялись членами, он бы точно разревелся.

Когда Дженнингс подходит к моей камере, он останавливается, одной рукой сжимая прутья решетки, а другую положив на дубинку на поясе. Он коренастый, с животом, нависающим над ремнем, и постоянно красным лицом от злоупотребления алкоголем. Форма безупречно выглажена, но ботинки потертые и заляпаны грязью. Его внимание к деталям проявляется лишь тогда, когда ему это выгодно.

— Прогулка, — говорит он. — Не заставь меня пожалеть об этом.

Медленная, расслабленная улыбка расползается по моему лицу.

— Ты ранишь мои чувства, Дженнингс. Когда это я доставлял проблемы?

Его глаза сужаются, по лицу пробегает вспышка раздражения.

— Не играй со мной. Мы оба знаем, какая у тебя репутация.

— Репутация? — прижимаю руку к груди, изображая оскорбление. — Да я образцовый заключенный.

Дженнингс фыркает и бросает взгляд вдоль коридора, чтобы убедиться, что никто не подслушивает.

— Образцовый, как же. Я выпускаю тебя только потому, что так положено по протоколу. Но стоит тебе сделать хоть что-то подозрительное, и я тут же отправлю твою задницу в карцер.

Вот в чем особенность Дженнингса… Он любит строить из себя крутого, но читается элементарно. Подергивание пальцев у дубинки и то, как его взгляд мечется по углам, когда ему кажется, что я смотрю слишком внимательно, выдают страх. Не такой, чтобы он отказался выполнять работу, но достаточный, чтобы держать его в постоянном напряжении. Он боится не бунта или драки.

Он боится меня.

И я намерен оставить всё как есть.

— Я буду паинькой, — спокойно говорю я, поднимаясь и неспешно направляясь к двери. — Слово скаута.

— Ты не скаут, — бурчит он, открывая дверь и тут же отступая, держась на безопасном расстоянии, пока я выхожу. — Не делай глупостей. Лучше не испытывай меня.

Я одариваю его еще одной улыбкой — на этот раз холодной.

— О, Дженнингс. Ты так говоришь, будто я не способен убить тебя просто ради удовольствия.