Порочная преданность (ЛП) - Морган Бриджес - Страница 44

Я киваю, глаза щиплет от невысказанных эмоций. Где-то на фоне тикают часы, отсчитывая секунды, которые кажутся тяжелее, чем следовало бы.

— Давайте начнем с малого, — мягко говорит она, снова поднимая ручку. — Если бы этот гипотетический профессионал мог говорить свободно, без осуждения, какую одну вещь он сказал бы субъекту?

Вопрос застает меня врасплох, и я хмурюсь. В мыслях вспыхивает Призрак — выражение его глаз, когда я уходила, невысказанные слова между нами. И прежде чем я успеваю задуматься, ответ вырывается сам собой.

— Я бы спросила его: я тебе небезразлична?

Доктор Линтон не поднимает взгляда от блокнота, продолжая писать; выражение лица остается спокойным, движения ровными. Скрежет её ручки по бумаге заполняет тишину, и на мгновение я чувствую себя беззащитной, и жалею обо всём. Я знаю, что мне нужна профессиональная помощь, но, возможно, это была огромная ошибка.

Наконец, она откладывает ручку и складывает руки на коленях.

— Это честное начало. И нормально чувствовать внутреннее противоречие. Отношения, особенно такие сложные, редко бывают черно-белыми.

Я ёрзаю в кресле, сжимая подлокотники.

— Но это не отношения, — торопливо говорю я, будто если произнесу эти слова вслух, они станут правдой. — Это профессиональная ситуация, которая стала… запутанной.

А под «запутанной» я имею в виду, что его пальцы были у меня в киске.

Она выгибает бровь.

— Запутанной, да. Но всё же ситуация не совсем профессиональная, верно? По крайней мере, не в том смысле, как Вы её воспринимаете.

Слова задевают, но она права.

— Верно, — признаюсь я почти шепотом. — Не профессиональная. Я не планировала такого исхода. Я не хотела этого. Гипотетически, — добавляю неубедительно.

— Я Вам верю. И помните: Вы человек. Чувства не всегда подчиняются логике или намерениям. Сейчас важно лишь то, что Вы сделаете с этими чувствами.

— Я даже не знаю, с чего начать.

Доктор Линтон наклоняется вперед.

— Начните вот с чего: чего Вы хотите? Не того, что, как Вам кажется, Вы должны хотеть. Не того, чего боитесь хотеть. А просто: чего Вы хотите?

Вопрос повисает в воздухе — тяжелый, почти неразрешимый. Я открываю рот, но слова застревают в горле. Чего я хочу? Сбежать от всего? Понять, что со мной происходит? Или, что еще хуже, позволить себе чувствовать и слушать своё сердце, зная, что в конце меня ждут боль и одиночество?

— Я не знаю, — наконец говорю я, голос ломается. — Я только знаю, что не могу перестать о нем думать. Даже когда пытаюсь. И это выматывает.

Доктор Линтон смотрит на меня с сочувственной улыбкой.

— Честность — это хорошо. Когда Вы думаете о нем, что Вы чувствуете? Страх? Или что-то еще?

— Всё вместе, — шепчу я. — Всегда всё вместе.

Выражение её лица смягчается.

— Это не редкость. Влечение и страх часто сосуществуют в таких сложных динамиках. Главное — понять, почему Вас тянет к нему и почему это пугает.

Я закрываю глаза, в голове проносятся воспоминания — ухмылка Призрака, его едкий юмор, то, как он смотрел на меня, когда я выходила из допросной. Его эйфория в тот момент, когда я кончила ему на руку.

— Потому что он вызывает у меня зависимость.

— Зависимость, — повторяет она. — Сильное слово. Оно предполагает притяжение, нечто большее, чем простое любопытство или интерес. Думаете, именно поэтому Вы здесь?

— Да, — шепчу я. — Я думаю о нем всё время. О том, что он говорил, как смотрел на меня… о том, как он спас меня.

— Давайте об этом поговорим, — говорит она, её ручка снова зависает над блокнотом. — Когда он Вас спас, что Вы почувствовали?

Я медлю, и в памяти снова вспыхивает тот момент — тело Лобо, оседающее на пол, руки Призрака, скованные, но смертельно опасные, и то, как он повернулся ко мне после — спокойный, без следов раскаяния.

— Противоречие, — признаюсь я. — Потому что это было жестоко. Он не колебался, не дрогнул. Но сделал это не ради себя. Ради меня. Он спас меня, и я не знаю, как совместить это с тем мужчиной, которым, как я знаю, он является.

Доктор Линтон медленно кивает.

— Не редкость — чувствовать благодарность к тому, кто защитил Вас, даже если он сделал это способом, который кажется морально или этически сложным. Это может создать связь, ощущение близости, которое трудно игнорировать.

— Именно. И это пугает меня, потому что я знаю, что он способен на гораздо худшее. Но когда я рядом с ним, я вижу не только манипулятивную сторону. Нет, я её вижу, но не могу остановить её влияние на меня. Как мне остановить это?

Взгляд доктора Линтон остается непоколебимым, её тон твердый.

— Начать с возвращения контроля. С установления границ. Не только с ним — но и с собой. И напоминать себе, что чувствовать внутренний конфликт — нормально. Нормально испытывать влечение к человеку и при этом признавать, что он может быть для Вас небезопасен.

Я закрываю лицо руками, не в силах на неё смотреть, когда слова из глубины моей души начинают всплывать на поверхность.

— Но я хочу его, даже понимая всё это.

— Это сильное осознание, Женева. Вы оказались в ситуации, которая испытывает не только Ваши профессиональные границы, но и личные. Такое может дезориентировать, даже подавлять. Но сейчас важен другой вопрос: чем Вы готовы рискнуть, чтобы исследовать это желание?

Более точный вопрос звучит иначе: есть ли вообще что-то, чем я не готова рискнуть?

И ответ мне не нравится.

35. Женева

Две недели спустя…

Лампы тихо гудят над головой, пока я сижу за рабочим столом, и этот звук — слабое, но настойчивое напоминание о реальности. Слова доктора Линтон с последнего сеанса крутятся в голове, как мантра, ровно и неумолимо: установи границы и не переступай их.

Я делаю глубокий вдох, заставляя себя сосредоточиться. Экран ноутбука освещает приглушенный кабинет, открытый файл смотрит на меня, будто бросая вызов. Медленно, намеренно, я кликаю на его фотографию. Лицо Призрака заполняет экран — выражение одновременно раздражающе самодовольное и притягательное. Это проверка, говорю я себе. Осознанное упражнение. Малые дозы искушения, чтобы научиться выстраивать ментальную дистанцию, которая мне так отчаянно нужна.

Чувствуй, но не действуй.

Я наклоняюсь вперед, опираясь локтями о стол, и заставляю себя изучать фотографию, будто это всего лишь очередное дело. Другой субъект. Жесткие черты его лица, напряжение во взгляде — всё на месте, застывшее в одном кадре, словно нарочно дразнит, предлагая разгадать, что скрывается под поверхностью. И я ненавижу то, как легко он затягивает, как даже в статичном изображении сохраняет власть надо мной.

Я прокручиваю заметки, которые кропотливо собирала, цепляясь за слова, как за спасательный трос. Каждое предложение — напоминание, привязка к реальности: Опасен. Манипулятивен. Психопат. Черты, которые я анализировала и классифицировала — те, что должны были меня остановить.

Но, скользя взглядом по строкам, я снова и снова возвращаюсь к его фотографии — будто в ней есть ответы, которых нет в тексте. Желудок сводит от смеси раздражения и желания. Он больше, чем всё, что записано в этом деле, больше, чем может вместить тюремный снимок, вот что пугает сильнее всего. Потому что именно это больше держит меня в плену и не отпускает.

Мои пальцы зависают над экраном, пока я размышляю, не закрыть ли файл, чтобы избавиться от искушения. Но закрыть значит убежать, а бегство означает потерю контроля. Мне нужно смотреть правде в глаза, смотреть на него — пусть малыми дозами, если иначе не получается.

Чувствуй, но не действуй.

Слова пусты, даже когда я повторяю их про себя. Как не действовать, если это уже поглощает меня? Каждая строка, написанная мной о Призраке, каждый сеанс, в котором я пыталась его понять, вел к этому моменту, где границы между профессиональным и личным больше не размыты, а разбиты вдребезги.