Ее наемник (ЛП) - Маккини Аманда - Страница 24

Я рывком села, мокрый носок соскользнул мне на колени. Передо мной, словно безмолвный страж у входа в какой-то забытый мир, стоял Роман — неподвижный, собранный, сосредоточенный только на мне.

— Господи… я правда уснула? — прошептала я, отбрасывая со лба влажные пряди.

— Тебе лучше? — спросил он низко, почти осторожно.

— Кажется… да. Намного.

— Ты выглядишь лучше.

— Неудивительно, — хмыкнула я, пытаясь привести дыхание в порядок.

Роман опустился на колени рядом, движение аккуратное, будто он боялся потревожить меня хоть на секунду. Он протянул мне флягу — не просто протянул, а почти умолял:

— Пей. Пожалуйста… просто попей.

Его «пожалуйста» прозвучало странно. Как слово, которое редко покидает его губы и потому кажется слишком большим, слишком личным. Даже трогательным.

Он следил за каждым моим глотком так пристально, будто измерял степень моего возвращения к жизни. Когда он убедился, что я пью достаточно, мягко забрал флягу, отложил её в сторону, развернул батончик мюсли и поднёс его к моим губам.

— Поешь. Пожалуйста.

— «Пожалуйста»? — я прикусила кусочек и усмехнулась. — Спасибо...

— Пожалуйста, — выдохнул он почти смущённо.

Я вскинула брови:

— «Пожалуйста» и «спасибо»… Ты что, пока я спала, слушал лекции Гэри Чепмена?

— Кто это? — Роман даже не моргнул, полностью сосредоточенный на том, чтобы засунуть мне в рот очередной кусок, если я вдруг отвлекусь.

— Писатель. «Пять языков любви». Не слышал?

— Пять? — Он будто искренне растерялся. — У любви есть… языки?

— Есть. И у некоторых людей они конфликтуют с грамматикой здравого смысла, — я сдержала смешок. — Слова одобрения, подарки, помощь, время вместе и физический контакт.

Роман поднял бровь — и в этом движении было странное, осторожное любопытство.

— Помощь… — задумчиво протянул он. — Это как?

— Не в том смысле, который ты сейчас себе представил, — я ткнула его пальцем в руку.

Уголки его губ дрогнули. Не улыбка — предвкушение. Но этого было достаточно: внутри меня вспыхнули крошечные искры, от которых стало тепло в животе. Я любила — да, любила — когда он так смотрит.

Я забрала мюсли из его рук, чувствуя, как с каждым вдохом возвращаетcя сила. Внимательно всмотрелась в него.

— Судя по тому, каким заинтересованным стал твой взгляд при словах «язык любви номер пять», — произнесла я, — могу с уверенностью сказать: твой язык — физический контакт.

— Любой мужчина выберет физический контакт.

— Неправда.

Он прищурился:

— Спорим?

— Даже спорить не надо. У Чепмена статистика.

— У Чепмена, — повторил он с тенью улыбки, — статистика?

— Да. И она говорит, что многие мужчины — это «качественное время» или слова одобрения. Первое — для тех, кому комфортна близость. Второе — для тех, кому не хватает уверенности. Ты не относишься ни к тем, ни к другим.

— Спасибо, что нарисовала меня таким скучным, — пробормотал он.

— Ты не скучный, — поправила я. — Ты… предсказуемый.

Он фыркнул.

Я сделала глоток воды, облизнула губы:

— А что насчёт меня? — спросила я, хотя знала ответ.

— Да. Каков твой язык? — он смотрел настолько пристально, будто хотел увидеть правду до того, как я её произнесу.

— К сожалению, слова одобрения, — выдохнула я.

— Почему «к сожалению»?

— Потому что я ещё не встретила мужчину, который умеет говорить на нём.

Молчание повисло, плотное, как тропический воздух в зарослях.

— Эмоции — беспорядок, — сказал Роман тихо.

— Эмоции — то, ради чего мы вообще живём, — ответила я.

Он отвёл взгляд. Слишком глубоко. Слишком лично. Чтобы разорвать эту невольную близость, он вытащил ещё один батончик мюсли и подал мне.

— Ешь.

— Уверен?

Кивок.

— Спасибо.

Он едва заметно дёрнул подбородком — жест, который у него, кажется, заменял реакцию на благодарность.

Пока я жевала, я смотрела на него: на жёсткую линию челюсти, прикусанные губы, морщины у глаз — следы усталости, опыта… и того, что он редко спит спокойно.

— Ты не будешь? — спросила я.

— Я ел, пока ты спала.

О. Без комментариев.

Я чуть подтянулась, ощущая, что в теле наконец появляется лёгкость.

— Ты связался с тем, кто должен был нас отвезти в аэропорт? С тем парнем, который убил стрелка?

— Нет. Его зовут Медведь. Мы потеряли связь после перестрелки в домике.

— Он твой коллега? Из Astor Stone?

— Нет. Мы служили вместе.

— А Astor Stone кто?

Роман усмехнулся — резко, холодно.

— Садист. Гений. Бизнесмен, который убил бы меня, узнай он, чем закончилась эта операция.

— Убил? Серьёзно?

— Astor не терпит провалов.

— И ты его… уважаешь?

— Он ставит миссию превыше всего. Создал одну из лучших военизированных компаний. Министерство обороны его боготворит. Он эффективен, организован и умен. Да, я его уважаю.

— Ты уважаешь человека, который при случае тебя ликвидирует?

— Если это ради общего блага — да.

Я покачала головой:

— И сколько же тебе лет, Роман?

Он нахмурился, словно этот вопрос был опаснее любого ножа.

— Почему это важно?

— Просто спросила. Мне двадцать девять.

— Я знаю.

— Из досье?

— Верно.

— А тебе?

— Сорок два.

— Выглядишь… старше.

— Спасибо, — сухо ответил он.

— Я имела в виду — старше в смысле зрелости, мудрости.

— Спасибо, — повторил он, на этот раз закатив глаза.

Я улыбнулась.

Он смотрел на меня долго, внимательно.

— Ты слишком дотошная.

— Я любопытная. Это… досталось мне от мамы. Она всегда хотела понять людей — кто они, что ими движет. Поэтому она была замечательной учительницей. Поэтому я тоже стала учителем. Она…

Слова застряли. Горло сжалось.

Роман не стал смотреть в сторону. Он наблюдал, как эмоция проходит через меня, как волна, способная сбить с ног.

— Мне жаль, — произнёс он тихо. — То, что ты пережила… это тяжело.

— Не только я. Их так много, Роман. Столько невиновных…

— Я знаю, — его голос стал грубым, будто он подавил порыв — не сказать, а рявкнуть.

Я вдохнула глубже:

— Сколько ты работаешь под прикрытием?

— Давно.

— Сколько, Роман?

— Тридцать лет.

— Тридцать… — я потеряла дар речи. — Ты начал ещё ребёнком. Почему?

Он достал нож и машинально провёл лезвием по камню — нервный жест, от которого по коже пробежал холодок.

— Почему, Роман? — повторила я мягко. — Почему ты выбрал этот путь? Такой страшный, тёмный, беспощадный?

— Потому что кто-то должен, — бросил он, не поднимая глаз.

— Это связано с твоей матерью? — спросила я шёпотом.

Его рука на мгновение дрогнула.

— Я видела, как ты отреагировал, когда спросил о моей. В твоих глазах было… что-то. Боль, спрятанная слишком глубоко.

Он резко выдохнул. Словно вскипел на секунду. Но потом — посмотрел прямо на меня. Холодные, ледяные зелёные глаза, в которых вдруг мелькнула тень.

— Моя мать мертва, Сэм, — сказал он ровно.

— Её убили.

26

СЭМ

Что-то внутри меня сдвинулось, когда он наконец произнёс то, что так давно носил под кожей. Казалось, будто одна из частей чудовищной головоломки, которую я пыталась собрать — «Римские воры», преступный мир, его прошлое — вдруг легла на своё место. Мать. Убийство. Боль, проросшая в него, как корни ядовитого растения. Вот что вело им столько лет. Вот что сделало его тем, кем он стал.

Роман снова вернулся к ножу — словно пытаясь отточить не сталь, а собственные рваные мысли.

Между нами повисла тягучая пауза. Я искала слова — осторожные, нужные, правильные. Но их не существовало.

Он заговорил первым. Голос был низким, ровным, словно он читал чужую историю, а не свою собственную:

— Моя мать была жертвой торговли людьми.

Сердце у меня дрогнуло, будто ударилось о рёбра.