Непристойные уроки любви - Мюррей Амита - Страница 28

Лайла снова бросила на него взгляд – убедиться, что это не пустые слова. До этого он говорил о частых влюбленностях Тиффани и о том, что нет никакого смысла убеждать ее, что Джонатан Марли – неподходящая партия, поскольку это лишь укрепит ее чувства вопреки здравому смыслу.

– Разумеется, я понимаю, почему вы считаете нужным поговорить со мной, – заявил Джонатан. Глаза у него бегали, он облизнул губы.

Вид у братца совсем не понимающий, подумала Лайла, и тут он театрально повернулся к ней:

– Однако от меня ускользает, почему здесь присутствует моя очаровательная сводная сестра. Не поймите меня неправильно. Я безумно счастлив ее видеть, ведь столько времени прошло. Но я все же не понимаю…

Лайла ослепительно улыбнулась:

– О, мистер Тристрам на самом деле не хотел брать меня с собой. Он предпочел бы поехать один. Но когда я услышала, что он собирается сюда, в милый старый дом, – она чуть не подавилась этими словами, – чтобы увидеться с тобой, Джонатан, я стала умолять его взять меня. – Она повернулась к Айвору. – Не так ли, мистер Тристрам? И вы не смогли мне отказать, как благородно!

У Айвора был такой вид, словно он с радостью отказал бы Лайле не только в этом, но и в великом множестве других вещей. Он был выше того, чтобы многозначительно переглядываться с Джонатаном, но по его лицу было понятно, что он не имел никакого касательства к ее присутствию здесь, что она, по сути, вынудила взять ее с собой.

Спектакль высшего класса, подумала Лайла с восхищением.

Джонатан держался с подчеркнутой учтивостью.

– Да, но видите ли, я все-таки не понимаю. Я хочу сказать, я даже не знал, что вы знакомы.

Однако его глаза говорили другое. Верный Притчард, вне всяких сомнений, уже изложил ему события прошлой ночи, украсив свой рассказ изюминкой о том, что происходило в проулке.

Разумеется, братец знал, что они знакомы. Но что ж, пусть будет так.

Лайла покосилась на Айвора и придала лицу изнеможенное выражение.

– Ах, у всех нас есть свои секреты, не правда ли, Джонатан? Не смущай же меня!

Джонатан переводил взгляд с Лайлы на Айвора с вежливым недоумением, словно не мог представить, чтобы кто-то по своей воле захотел проводить время в обществе его сводной сестры.

– Хорошо, – сказал он наконец, – но, возможно, в таком случае нам следует удалиться для мужского разговора в мой кабинет, мистер Тристрам. – Он многозначительно посмотрел на Лайлу.

– О, я была бы счастлива взглянуть на старую портретную галерею, Джонатан, – пропела она.

На лице Джонатана появилось столь скептическое выражение – не удивительно, если вспомнить, слова Лайлы, однажды сказавшей ему: «Я вернусь в этот дом только в гробу», – что пришлось пояснить:

– Раньше я терпеть тебя не могла, Джонатан, признаю. Но знаешь, с возрастом просыпаются нежные чувства к семье. Возможно, я просто стала более здраво мыслить. Ох уж эта наша женская глупость, – добавила она, зная, как низко ее братец ставит слабый пол.

Он слегка улыбнулся.

– Я была бы счастлива посмотреть портретную галерею и всех папиных предков, если ты не против. А у вас будет время для приватной беседы.

Джонатан глядел уже без подозрений – по крайней мере не подозрительнее обычного.

– Конечно, – сказал он. – Боюсь, я ожидаю других визитеров. Но могу уделить вам двадцать минут.

– Этого будет достаточно, – кивнул Айвор.

Мужчины направились в кабинет Джонатана, а Лайлу лакей проводил наверх. Она хорошо помнила: подняться по мраморным ступеням, пройти по длинному коридору, мимо двери в большую спальню – и вот она, галерея. Наверху занималась уборкой миловидная молодая девушка с кудряшками и изящным изгибом губ. Лайла улыбнулась ей, надеясь, что горничной не вздумается продолжить уборку в ее присутствии и она уберется отсюда.

Лайла стояла перед комнатой, которую ненавидела сильнее прочих, перед комнатой, полной портретов Марли. Да, это были портреты предков ее отца, и да, она любила своего отца. Но портреты напоминали о том, что в этом доме ей не было места. Какие могут быть предки у байстрючки?

Собравшись с духом, она вошла. В нос ударил до отвращения знакомый запах: пахло темнотой и предательством, мучительной виной и страхом. Тут ничего не изменилось. Длинная узкая комната, окна спрятаны за темно-красными шторами, выцветшими почти до темно-розового оттенка, портреты скрыты тенями, словно никто не хочет глядеть на них, и люди, изображенные на них, затаились, выжидая подходящий момент для прыжка. В детстве Лайле часто казалось, что предки Марли разговаривают шепотом, когда никто не смотрит на их портреты, и, если проявить неосторожность, они могут ожить. Все они были бледными и выглядели обиженными, как Джонатан. В конце комнаты был портрет отца, но Лайла не могла заставить себя взглянуть на него. Не говоря уже о том, что он висел рядом с портретом Сары Марли. Разумеется, здесь не было портрета Найры Деви, второй жены графа – а точнее, его любовницы, – и разумеется, портретов их дочерей. И никогда не будет.

От портретов Натаниэля и Сары Марли сочился холод, и в этом холоде не было и намека на понимание. Как и в жизни. Нет, Лайла не поддалась соблазну пройти в конец комнаты и встретиться с призраками.

Лакей вначале топтался рядом, но быстро заскучал и ушел. Нельзя было терять ни минуты.

Глава 19

В ноздри Лайлы ударил запах спальни Джонатана, и она снова почувствовала на губах вкус его губ. К такому она не была готова. Ей потребовалось несколько секунд, чтобы успокоиться.

Комната была отделана лососево-красным и кремовым, но Лайла не могла не заметить, что обои поблекли, а мебель местами облезла. На потолке и за шкафом расползались пятна плесени. Дом был болен, и давно. Лайла представила, как сырость распускает свои щупальца, изничтожая все живое. В этом доме не было любви, а значит, он был обречен на гибель.

У Джонатана Марли не было денег, однако на гардероб он не скупился. У него имелись сюртуки на любой случай – может, не из лучших тканей и не лучшего фасона, но придирчивый свет вполне могли удовлетворить. А вот все остальное… Он выделял необходимые средства на поддержание фасада, но на то, что было сокрыто от чужих глаз, старался тратить как можно меньше. В этом был весь Марли. Загляни за фасад – и найдешь лишь гниль.

Лайла стала быстро обшаривать шкаф, руки ее суетливо двигались. Здесь были шелковые сюртуки в изрядном количестве, и все – с красивыми пуговицами: бронзовыми, позолоченными, с чеканкой, но ни одного с пуговицами, обтянутыми тканью с цветочным узором. Проклятье… Лайла продолжала искать. В карете, по пути к особняку, она успела четко представить, как находит сюртук, и теперь не могла поверить, что его тут нет. Но чем больше она рылась в шкафу, тем больше укреплялась в мысли, что на Тиффани Тристрам напал Джонатан.

Она торопливо проверила другую одежду. Пусть и с натяжкой, можно было допустить, что пуговица, хоть и выглядела как сюртучная, на самом деле была от жилета. Но и здесь ее ждала неудача.

Пуговица лежала у нее в кармане. Она достала ее, подошла к окну и еще раз рассмотрела узор: кораллово-красный бутон, светло-зеленые стебель и листья. Ткань поблекла, но не обветшала. Лайла выругалась про себя. Где же этот чертов сюртук? Неужели они пошли по неверному следу и пуговица не от наряда ее братца? Конечно, могло быть и так, что напал на Тиффани все-таки Джонатан, а пуговица принадлежала другому человеку. Или искомый сюртук сейчас в чистке.

Отпущенные Лайле двадцать минут уже почти истекли, и ей нужно вернуться в портретную галерею. Вряд ли получится попросить взглянуть на прачечную. С чего бы ее туда потянуло?

Время поджимало. Лайла опустилась на четвереньки и посмотреть под шкафом, на случай, если туда что-то закатилось. Но ничего не было. Никаких следов сюртука. Сюртука с цветочной вышивкой на пуговицах.

Лайла выпрямилась. Пора уходить. Засунула пуговицу обратно в карман и, закрыв за собой дверь спальни, быстро пошла к галерее. Она запыхалась и слегка вспотела.