Непристойные уроки любви - Мюррей Амита - Страница 41

Посмотрев на Херрингфорда, он мгновенно оценил ситуацию и подошел к ним.

– Мисс Марли, вы обещали показать мне французский шкафчик, что недавно купили.

Лайла так устала, что сначала не поняла: какой еще французский шкафчик? Однако через несколько мгновений туман рассеялся.

– Ах да, разумеется, мистер Олстон. Французский шкафчик. Ужасно французский шкафчик. Пойдемте же.

В вестибюле Лайла облегченно выдохнула. Даже в лучшие времена Херрингфорд представлял собой нешуточное испытание, а сейчас времена были точно не лучшие. Но сесть в кресло она не успела: Олстон стиснул ее руки.

– Позвольте мне поговорить с вами!

– Мистер Олстон… Генри!

Он это серьезно? Спас ее от Херрингфорда, чтобы самому пойти в наступление?

– Не отвергайте меня, мисс Марли. Если б вы знали, как я страдаю! Каждый день я жду лишь той минуты, когда увижу вас. Каждое утро моя первая мысль – о вас. И последняя – каждый вечер. Я больше ни на чем не могу сосредоточиться. Вы должны знать это. Прошу, не играйте больше со мной!

Он смотрел на нее безумным взглядом – никогда еще она не видела Генри Олстона таким. Пить он толком не умел, но знал, когда остановиться. Однако сегодня его щеки заливал румянец, а зрачки были расширены, как у больного. Сколько же он влил в себя?

Подбородок у Олстона подрагивал. Ему было трудно. Наверняка он весь вечер пил, чтобы набраться храбрости и поговорить с ней. Бедный, бедный мальчик… Она не могла его ненавидеть.

– Пожалуйста, пожалуйста, – взмолился он. – Я не хочу, чтобы вы считали меня ребенком. Я покажу вам…

– Но вы и есть ребенок, Генри! Милый мальчик. Это пройдет, обещаю вам. Это не более чем…

И тут он набросился на нее: схватил за талию и принялся целовать. Словно и вправду хотел доказать, что он не какой-то глупый мальчишка. Лайла изо всех сил пыталась не потерять равновесия. Не хватало еще упасть на спину, чтобы он оказался на ней.

Длилось это недолго – Лайла не успела оттолкнуть юнца, как раздался глухой стук: Генри лежал на полу, прикрывая лицо руками.

– Айвор! – вскрикнула Лайла.

Это он сбил его с ног.

Генри, дрожа, поднялся с пола.

– Мистер Тристрам, если вы желаете вызвать меня на…

– Не глупите, – жестко ответил Айвор. – И убирайтесь отсюда немедленно.

Генри бросил испуганный взгляд на Лайлу. В глазах его стояли слезы, он с усилием моргнул. Лайла попыталась ласково улыбнуться ему. Генри сжал губы и снова повернулся к Айвору.

– Я хочу поговорить с Лайлой… с мисс Марли.

На этот раз рука Айвора стиснула его горло.

– Я сказал: убирайтесь. – Он не кричал. Он рычал. И лицо его… ни разу Лайла не видела у Айвора такого выражения. Уродливая гримаса – гримаса мучительной боли.

– Прекрати, Айвор!

Хотя это было нелегко, ей удалось оторвать руку Айвора от горла Генри. Она повернулась к юноше.

– Генри, прошу, поезжайте домой и постарайтесь выспаться. Завтра вы почувствуете себя лучше. – Ее слова были пронизаны добротой, но она не могла отделаться от мысли, что говорит с Генри как нянька со своим подопечным. – И к тому же, – добавила она, не удержавшись, – попытки добиться внимания женщины силой никогда не приведут вас к успеху. Никогда, запомните.

Вот теперь она и впрямь чувствовала себя нянькой, которая учит ребенка хорошим манерам.

Генри тоже это почувствовал. Страшно покраснев, он забормотал:

– Я… я не добивался силой… я не…

– Да, Генри, добивались, – сказала Лайла как можно мягче.

Что за глупый мальчишка!

Подбородок у Генри дрожал, и Лайла невольно прониклась к нему жалостью. Юноша, казалось, хотел что-то сказать, но вместо этого поправил шейный платок, рассеянно провел трясущейся рукой по волосам и направился к двери. В дверях он остановился и обернулся. Ему хватило достоинства не смотреть на Айвора и не извиняться перед ним. Смотрел он лишь на Лайлу.

– Вся ваша теплота ко мне – выходит, она ничего не значила?

Лайлу захлестнуло чувство вины.

– Генри, разве я относилась к вам теплее, чем к иным моим гостьям?

Она решительно не могла понять, почему женщины, когда она разговаривала с ними интимным тоном, не считали это приглашением. Почему им никогда не приходило в голову, что Лайла без памяти влюблена в них? Но на мужчин достаточно бросить взгляд, чтобы воображение у них закипело.

Генри не ответил. Лайла с досадой отметила, что его глаза были красны и полны слез. Он встряхнул головой, развернулся и вышел.

– Как ты ухитряешься поощрять каждого второго в городе увиваться за тобой?

Потрясенная, она повернулась к Айвору.

– Ты винишь в этом меня?

– Кого же еще мне винить, Лайла? – Лицо его было исполнено мучительной страсти и боли.

Повинуясь инстинкту, Лайла протянула к Айвору руку, но он отмахнулся, словно отгоняя ее.

– Кого же еще мне винить, Лайла? – повторил он.

– Он ребенок, Айвор. Понимаешь – ребенок! Я бы давно избавилась от него, но я не хотела ранить его гордость сильнее, чем требовалось. Ему еще нет двадцати!

Губы Айвора презрительно изогнулись.

– Его гордость! И гордость Херрингфорда? И моего отца? Ты и с ним так обходилась? Ты со всеми так обходишься, верно? Ты со всеми дружишь. Всех привечаешь. У тебя для каждого мужчины найдется улыбка, как бы он на тебя ни накидывался. Ты законная добыча для любого, кто переступит твой порог. Любой может отхватить себе кусок. – Он утер губы трясущейся рукой.

Лайла была потрясена настолько, что ее охватила дрожь. И как всегда, когда по ее телу разливался жар, превращая в пепел разум, она не нашлась что сказать. Она застыла, парализованная несправедливостью.

Губы Айвора скорчились в гримасе.

– Это, наверное, похоже на любовь?

Лайла судорожно вздохнула и затряслась.

– Как ты смеешь?.. Как ты можешь?.. Как ты смеешь меня обвинять? Мужчина – мальчик – пытался силой добиться моей благосклонности, и ты винишь меня! Как это отвратительно предсказуемо, Айвор, и как… как ты меня разочаровал.

Дрожь не проходила. И это, похоже, причинило ему боль.

– Всякий раз, когда я думаю, что постиг тебя, всякий раз, когда я убеждаю себя в том, что ты достойна восхищения…

– Убирайся! – закричала Лайла, указывая трясущейся рукой на дверь. – Просто убирайся вон!

– Я должен рассказать тебе о том, как прошел день… о Суниле. – Он потер лицо рукой. – Но сейчас не могу. Я дам тебе знать обо всем завтра.

– Айвор… – ее голос сорвался. Оцепенев, она смотрела ему в спину.

Он лишь на мгновение остановился в дверях. Но не повернулся. Вышел из вестибюля, и вскоре она услышала голос Уолшема, желающего мистеру Тристраму доброй ночи у парадного входа.

Глава 29

На следующее утро, после скромного завтрака из тоста и чашки кофе, Лайла лежала на траве в садике на заднем дворе. Мэйзи Куинн – хотя и ворчала, что чертовски неудобно валяться на спине, когда тебя всю раздуло от ребенка, – лежала рядом. Небо было голубое, кристально чистое, одинокое облако, похожее на фаэтон, плыло по нему, словно спешило на бега. В кустах шиповника неподалеку жужжала пчела; старые грушевые деревья, весной, когда распускались бутоны, превращавшиеся в кущи цвета топленых сливок, уже начали желтеть, готовясь к осени. Вдалеке можно было различить шум Лондона: ржание и топот лошадей, крики уличных зазывал, ругань. Если как следует прислушаться, можно было уловить и совсем уж далекие звуки, например, как на реке прорезают воздух гудки с баржей.

Сколько же раз они с Мэйзи лежали вот так, когда Мэйзи была еще маленькой девочкой, а Лайла приезжала на летние каникулы. Она тогда переживала, что никто из подруг не приглашает ее погостить в загородном имении. Обидно было, что по осени она не сможет участвовать в их разговорах, посвященных летним приключениям. Часто она задавалась вопросом, почему девочки не принимают ее в свою жизнь: потому что она незаконнорожденная или потому что ее мать индианка, а Лайла – смешанных кровей? Она никогда не рассказывала ни о годах, проведенных в Индии, ни о матери, – просто чтобы не выделяться. Понятное дело, она никогда не говорила на хинди, хотя и знала этот язык. Она прятала эту часть себя, заглушала ее, пыталась быть как все: игривой, пустоголовой и беззаботной. И при этом она понимала, что, как бы ни старалась, она никогда не сможет быть как все. Ее подлинная суть, ее упрямая, целеустремленная натура (не от Найры ли Деви унаследованная?) неизменно выходила наружу.