Жизнь Анны: Рабыня (ЛП) - Ханикатт Марисса - Страница 26

«Warte, мы сейчас подойдём», — сказал он и резко притянул меня к себе, прижав спиной к прохладной стене. Его поцелуй был не вопросом, а требованием. «Этой лестницей никто не пользуется», — прошептал он мне в губы, и его дыхание было горячим.

Я ответила с такой же жадностью, позволив его языку проникнуть внутрь. Ритмичные, влажные движения во рту с вызывающей откровенностью напомнили о прошлой ночи, о том, как он скользил между моих губ в другом месте. Я застонала, вжимаясь в него всем телом, чувствуя, как он твёрдой пульсацией упирается мне в живот.

«У тебя все время... стоит..?» — прошептала я, слегка прикусив его нижнюю губу.

Я почувствовала, как его губы растянулись в ухмылке. «Ммм. Практически. Весь день в предвкушении… того, что будет ночью».

Его поцелуи поползли вниз по шее, к вырезу платья. Я откинула голову, ещё один стон вырвался нарумо. Он оттянул ткань, обнажив грудь. Холодный воздух и горячий рот на соске заставили меня ахнуть. Он захватил его, посасывая, слегка покусывая.

«Если бы не это длинное платье, я бы приподнял тебя и взял прямо сейчас, здесь».

Влага мгновенно выступила между моих ног, откликаясь на его слова, на низкий, тёмный голос. «Я бы… хотела этого», — хрипло выдохнула я.

«Ты хочешь меня, Engel?» — его шёпот обжёг ухо.

«Ja», — выдохнула я, пробуя немецкое слово на языке.

Он простонал, уткнувшись лицом в мою грудь. «Мне нравится, когда ты говоришь по-немецки». Он снова взял сосок в рот, заставив меня выгнуться. Его руки скользнули под мои бёдра, приподнимая, прижимая к стене. Одна ладонь впилась в мою ягодицу, другая задирала тяжёлую ткань юбки. О Боже. Он сейчас это сделает. Прямо здесь. «Пожалуйста…» — застонала я, уже не зная, о чём прошу — остановиться или продолжить.

Внезапно с скрипом открылась соседняя дверь. Курт резко наклонился вперёд, своим телом заслоняя мою полуобнажённую грудь. Мы обернулись и увидели в дверном проёме Алекса. Его лицо было омрачено хмурой складкой между бровей. «Сейчас начинается».

«Не смотри на меня так, брат, — проворчал Курт, но его голос срывался. — Ты и не такое вытворял».

Алекс что-то резко, отрывисто бросил по-немецки. Слова прозвучали как удар кнута.

Курт на мгновение замер, затем, сжав губы, помог мне опустить юбку и поправить лиф. Он поцеловал меня в щёку, и в его глазах ещё пылали угли страсти, но появилась и досада. «Продолжим позже».

Алекс снова рявкнул что-то по-немецки, и Курт, взяв меня за руку, почти вытащил из ниши. Проходя мимо Алекса, я встретилась с его взглядом — холодным, осуждающим. Я потупила глаза, чувствуя жгучий стыд, хотя и не понимала до конца, за что. Он покачал головой и с силой захлопнул дверь позади нас.

Курт провёл меня в центральную ложу и усадил в первом ряду рядом с Вильгельмом. Кирсти и Алекс разместились позади.

И тогда я позволила себе забыть. Забыть обо всём. Гигантская хрустальная люстра, свисавшая с небесно-голубого потолка, вновь стала моим солнцем. Позолоченные кони и воины на резном обрамлении сцены — старыми друзьями из детских фантазий.

Свет погас. Возникла тишина, густая и торжественная. И полилась музыка. Золотой занавес взметнулся вверх, и я провалилась в сказку.

Танцоры были не просто красивы — они были воплощением той свободы, о которой я лишь мечтала. Музыка не просто звучала — она текла у меня в жилах. Впервые за бесконечно долгие годы я почувствовала себя не выживающей, а живой. Здесь, в темноте, не было ни Анны-рабыни, ни Анны-пленницы. Была только душа, откликающаяся на каждый пируэт, каждое grand jeté. Моё сердце билось в унисон с принцессой Авророй, парило с феями. Тело, зажатое в узком платье, изнутри рвалось наружу, повторяя заученные когда-то движения. Я была свободна. Я летела.

Первый акт оборвался, кажется, через мгновение. Занавес медленно поплыл вниз, музыка затихла. Свет зажёгся, резкий и беспощадный, возвращая меня в тело, в ложу, в реальность. Я моргала, как вышедшая из тёмной пещеры.

«Антракт, Engel». Голос Курта и прикосновение к руке вторглись в моё затуманенное сознание. Я медленно повернула к нему лицо, с трудом фокусируя взгляд. Он смотрел на меня с забавной, снисходительной улыбкой. «Вернулась на землю?»

Я покраснела и кивнула.

Он подал руку, и мы поднялись. «Понравилось?»

«Да, — выдохнула я, и голос мой был тих, как шёпот. В груди всё ещё вздымались волны восторга. — Это было… невероятно».

«Пойдём выпьем чего-нибудь». Он повёл меня в фойе-мезонин, где царил оживлённый гул. Вильгельм с бокалом вина беседовал у лестницы. Мы прошли мимо Алекса — он был в центре небольшого кружка женщин, включая Кирсти. Он говорил что-то, сверкая ослепительной улыбкой, и они заливались подобострастным смехом. Он выглядел как рыба в воде, привыкший покорять и очаровывать. Сколько их было на его пути? — мелькнула мысль.

Курт протянул мне стакан чая со льдом, себе взял вино. Одна из женщин у Алекса обернулась и помахала Курту. Он вежливо улыбнулся в ответ.

«Хочешь подойти? Я не против... побыть одна», — сказала я, не желая быть помехой.

«Нет, Анна. Было бы безответственно оставлять тебя. Кто-нибудь может… увести тебя». Он усмехнулся, сделав глоток. «Я рад, что тебе нравится. Девин упоминал, что ты занималась балетом».

Я кивнула, нервно опустив взгляд на свои руки. «Да. То есть… занимаюсь до сих пор. Пару раз в неделю. Но уже не так много, как раньше».

«И Джек это… поощрял?» — в его голосе прозвучало лёгкое удивление.

«Да. Но выступать запрещал. Я была благодарна уже за то, что он не отнял танцы совсем». Я попыталась улыбнуться. «Девин сказал, что если я буду хорошо себя вести… то смогу ходить на больше занятий и, возможно, снова выступать».

«А ты… хорошо себя ведёшь?» — он поддразнивающе приподнял бровь.

Щёки вспыхнули. «Раньше… у меня получалось. Мои родители…» Я запнулась. Те самые, чьи статуи внизу. «Они оба танцевали. И были великолепны. Говорили, я унаследовала их данные».

«Они выступали как профессионалы?»

Я кивнула.

«Где?»

«Здесь». Я махнула рукой в сторону зала. «Они были художественными руководителями этой труппы… до своей гибели».

Курт задумчиво кивнул, его взгляд стал внимательнее.

«Простите, мисс». К нам подошёл мужчина в ливрее цвета театра. «Вы Анна Перкинс?»

Я невольно отступила на шаг и медленно кивнула.

Он вручил мне сложенный листок, слегка поклонился и растворился в толпе.

Я растерянно взглянула на Курта, затем развернула бумагу. Кто мог писать мне здесь?

Анна!

Я видела тебя в ложе Алекса! Ты на публике! Без Джека!

Приходи за кулисы после спектакля! Пожалуйста!!!!! Я по тебе скучаю!!!!

С любовью, Дженна.

«Кто такая Дженна?» — спросил Курт.

Я прижала записку к губам, чувствуя, как сжимается горло. «Моя лучшая подруга. Она танцует в кордебалете. С тех пор как родители умерли, мы почти не виделись… лишь украдкой, на несколько минут». Голос предательски задрожал. Мы общались только в уборных студии, как преступницы. Повсюду были глаза и уши Джека. Но теперь… теперь я принадлежала Девину. Было ли это свободой? Или просто сменой тюремщика?

«Хочешь встретиться с ней после?»

«О, Курт… Я не хочу создавать неудобства…»

«Пустяки. Если она ухитрилась прислать записку с таким количеством восклицательных знаков…» — он рассмеялся. — «Ты должна её увидеть, пока мы здесь».

Я посмотрела на него, и благодарность смешалась с настороженностью. «Очень хочу».

«Я спрошу Алекса. Он знает здесь все ходы. Сам бывал там не раз…» Он пожал плечами, и в его глазах вновь мелькнул тот знакомый озорной огонёк. «Правда, в иных целях. Но маршрут, думаю, не изменился». Он улыбнулся. «Спасибо, Курт. Ты… очень добр».

Я поднялась на цыпочки и поцеловала его в уголок губ.