Воспоминания участников штурма Берлина - Криворучко Александр - Страница 58

Невозможно передать, какое настроение придает наша боевая «катюша», когда она «заиграет». Прямо на крыльях хочется лететь. Но кругом голое поле, противник сильно бьет, приходится маневрировать влево-вправо. Я хоть и маленького роста солдат, но тоже пригибаюсь. Обидно не дойти до Берлина, когда уже так близко.

В середине дня были сильные бои на земле и в небесах. Все небо зачернело. Я лежал в воронке и смотрел вверх. Мое внимание было привлечено необычайной картиной: на большом самолете сидит прямо сверху маленький самолет. Я в недоумении: как это один самолет сумел сесть на другой? Смотрю, что будет дальше. Эти два сцепившиеся самолета стали пикировать прямо на нас. Вдруг верхний самолет взмывает в небеса, а нижний, большой, штопором летит вниз. Долетел до земли, и тут раздался взрыв такой силы, что у меня в глазах замелькали миллионы разноцветных блесток. Образовалась здоровенная воронка, мой дом мог бы войти в нее, — правда, немцы сожгли его, когда были у нас на Днепропетровщине. Оказалось, что ничего страшного, — это был «самолет-бомба». Речь идет о немецком самолете Ю-88, который гитлеровцы применяли иногда в качестве бомбы, наполняя его взрывчатым веществом и подвешивая под самолет Ме-109.

Из дневников и писем 19 апреля 1945 г.

Гвардии ефрейтор Н. Половинченко

Мы вышли на главную дорогу — прямое сообщение на Берлин. Колонны машин идут в пять рядов. Повозочные гонят лошадей галопом. Раздаются голоса:

— Эй, фрау, вифиль километр до Берлина?

Если смотреть с самолета, то, наверное, кажется, что сама дорога движется вперед, — сплошной поток.

Младший сержант М. Сафонов

Пожилой боец, пробивая путь своей повозке, кричал:

— А ну давай, давай, не задерживай!

— Куда так торопишься, папаша? — спросил кто-то.

— Папаша… какой я тебе папаша? — рассердился ездовой. — Куда? Не видишь, что ли? — и он ткнул пальцем на фанерную дощечку, прибитую к повозке. На ней было написано: «Даешь Берлин».

Гвардии младший лейтенант А. Фокин

Сержант Коробцов возмущен, что время идет медленно.

— Что это за дело такое? — говорит он. — Все мы спешим, все рвемся в этот Берлин как можно скорее дойти, а время идет по-прежнему — день небольшой, а длится долго.

Несколько суток двигаемся вперед без отдыха, а все-таки остановки никому не нравятся, на всех действуют раздражающе.

На одном перекрестке дорог создалась пробка, все сразу хотели прорваться вперед, все кричат друг на друга:

— Тебе что, скорее других надо?

Один пожилой гвардеец спросил шофера, пытавшегося обогнать наши минометные повозки:

— Куда прешь без очереди?

— Мне спешить надо, я боеприпасы везу, — ответил шофер.

— Посмотрите на этого молодца! — воскликнул гвардеец. — Он боеприпасы везет, а я что, яйца на базар в Берлин везу?

Майор В. Смирных

Переночевали в лесу. Утром во всех подразделениях были проведены партийные собрания. На повестке дня — задачи коммунистов в штурме Берлина. Парторг роты гвардии рядовой Сологубов, выступая на собрании, сказал: «Я как коммунист даю слово первым ворваться со своей ротой в логово фашистов». Партсобрание постановило поручить коммунисту Сологубову подготовить красный флаг и водрузить его на первом занятом здании Берлина.

Гвардии красноармеец Д. Чибисов. Вместе с пехотой

Хмурое германское небо в черных тучах, нависшее над землей, поливало нас дождем. Надвигалась ночь, долгожданный час приближался — мы должны были перейти в последнее, решающее наступление. Приготовления закончены. Скоро начнется артиллерийская подготовка. Командиры орудий заботливо проверяют свое хозяйство. Ко мне подходит мой командир гвардии старшина Курташов и спрашивает:

— Ну как, Чибисов, все в порядке, боеприпасы на месте?

— Все в порядке, товарищ командир.

— Ну, значит, и хорошо, давай закурим, у нас еще 10 минут остается.

Время бежит. Теперь осталось всего 3 минуты. Расчет занимает места, ящики с боеприпасами открыты. Я доложил: «Орудие к бою готово», но моих слов командир уже не расслышал. Дали залп «катюши», затем загремели орудия разных калибров, и я со своим орудием, хоть и небольшим, вошел в эту общую «музыку».

Когда артиллерийская подготовка заканчивалась, я увидел, что орудие сдвинулось почти на метр; я подумал, что это еще немного — почва была здесь болотистая, и нам ночами крепко пришлось поработать, чтобы подготовить неустойчивый грунт под огневую позицию.

И вот пехота поднялась и пошла вперед. Мощные танки, лязгая гусеницами, мчались по полю, расстреливали бежавших в панике немцев, прямой наводкой выбивали их из укрытий и окопов.

Подошли передки, мы прицепили к ним орудия и двинулись вслед за пехотой.

Наши самолеты не давали немцам покоя: сбрасывали бомбы, поливали струей трассирующих пуль и освещали ракетами местность, чтобы мы могли вести огонь по отступающему врагу.

Мы подъехали к горевшему зданию справа от железной дороги. Вдоль дороги шла немецкая траншея, наполовину залитая водой. Наш взвод придали для поддержки роте капитана Новикова, которая заняла оборону вдоль железнодорожного полотна.

Еще не начинало светать, но при отблесках пожара можно было выбрать место для установки орудия. Орудие сняли с передков, передки отправили в укрытие. Мы начали отрывать площадку для пушки.

Когда густой утренний туман начал рассеиваться, я увидел метрах в четырехстах от нашей позиции четыре дома. Там засели немцы.

Командир орудия кричит мне:

— Наводчик!

— Я!

— Видите белый дом впереди?

— Вижу!

— На чердаке пулемет! Подавить!

Я увидел в окне трех немцев и пулемет, который они устанавливали. Заряжающий Садчиков зарядил пушку, я навел орудие на цель, докладываю:

— Готово!

Команда:

— Огонь!

Мой первый снаряд разорвался правее. Не ожидая поправки, я сам навел точнее. После второго выстрела окно было окутано дымом и пылью от разбившейся черепицы. Когда дым немного рассеялся, не было уже ни окна, ни пулемета. По команде «Пять беглых, огонь!» Я выпустил еще пять снарядов. Я предполагал, что где-нибудь там в уголке еще какой-нибудь немец притаился, — так пусть он оттуда не сможет слезть.

Вдруг из-под деревянного сарая по моей пушке начал бить немецкий пулеметчик — с бешеной яростью, длинными очередями. Но мы были за высоким бруствером и щитовым прикрытием, пули нам никакого вреда не причинили.

В прицел я увидел на правом срезе сарая свеженакиданный бруствер. Из-за него выглядывали два немца. Я навел орудие точно в цель, нажал спусковой механизм. Куски земли взлетали выше сарая. Из нашей траншеи послышались голоса:

— Хорошо, молодец Чибисов!

Это говорили солдаты стрелковой роты. Похвалил меня и парторг батальона Денисов, наблюдавший за моей дуэлью с немецкими пулеметчиками.

Наши танки двинулись дальше, и пехота за ними, а мы пошли к тому дому, по которому я недавно стрелял. Двор был завален обломками черепицы и кирпича — один из моих снарядов попал в левый угол дома. Интересуясь своей работой, я поднялся на чердак. Там лежали два трупа в мундирах, побелевших от пыли. Их головы были разбиты осколками. Третьего немца я не нашел. Должно быть, его разорвало на куски.

Потом мы двинулись с нашими пушками вперед, продолжая путь к Берлину.

Гвардии сержант А. Кубасов. На командном пункте гвардейцев-минометчиков

Командир дивизиона гвардейских минометов гвардии майор Друганов стоит у стереотрубы. Рядом, на полу у походной рации возимся мы, радисты. В углу дремлет связной.

Командный пункт расположился в угловой комнате второго этажа полуразрушенного немецкого дома. На полу разбитые стекла, тряпье, поломанная мебель. Стены испещрены пулевыми отметинами. Между окном и дверью на балкон зияла пробоина от болванки, выпущенной немецким «тигром». На площади виден и он сам: обгорелый, с развороченной башней и беспомощно задранной вверх пушкой. Это следы недавних уличных боев, после которых фашисты отступили из местечка и окопались на ближних высотах.