Воспоминания участников штурма Берлина - Криворучко Александр - Страница 62

Недалеко ушел и подбитый нашей самоходкой немецкий танк. Он догорал, уткнувшись в кювет.

Редко когда появлялись один-два самолета с черными крестами на крыльях. Но мы не скучали. Мы приспособились к бою по наземным целям. Били осколочными снарядами по немецкой пехоте, секли ее очередями зенитных пулеметов.

В один день мы отбили три контратаки немецких войск, тщетно искавших выхода из окружения. Они выходили из окружения, но только как военнопленные, огромными унылыми толпами, грязные, без головных уборов. Мы меняли одну огневую позицию за другой, с жадностью устремляясь вперед, отсчитывая километры, оставшиеся нам до Берлина.

Старший лейтенант И. Душка. Первая ночь в воздухе

Первая ночь штурма прошла. Что это была за ночь! После нее посмотришь на людей и подумаешь: чего тут больше — силы, опыта, уверенности в себе или мужества? Как все горды, что летают в условиях, о которых ничего не сказано ни в каких наставлениях, и все идет успешно. Вот «наш Ванечка», как называем мы его, лейтенант Иван Орлов. Глаза у него сейчас красные — надуло ветром. Он летал и думал, как все мы: не столкнуться бы с товарищем в этом проклятом тумане. Для лучшего обзора он снял очки. Дождь, переходящий в снег, облака на высоте 400 метров, а внизу туман, но надо лететь, лететь во что бы то ни стало. Черт с ним, пусть больно режет глаза — сегодня особый день, мы начинаем последний штурм фашистской Германии!

Какое это страшное слово — «туман»! Как это глупо — умереть, разбившись в тумане! В каждом из нас сильна жажда жизни. И в смертный бой мы идем ради жизни, мы боремся за свою свободную жизнь. Да, может быть, я и многие мои товарищи не вернутся с последнего штурма Германии, погибнем, но будут жить спокойно те, кто сейчас еще не понимает, что такое война, — дети моих товарищей, друзей, родных. Пришлось поработать в эту ночь и мне со штурманом младшим лейтенантом Мягких.

Командир сказал:

— Вы идете на фотографирование Котбуса. Четыре вылета, первый на бомбардировку — посмотрите цель.

Так и было сделано. Первый вылет прошел почти засветло.

Мы посмотрели со штурманом цель, выбрали заход для фотографирования, отбомбились и пошли домой. Начали готовиться к фотографированию. Последние экипажи докладывали об ухудшении погоды. Запросили метеостанцию. Ответ: через два-три часа ожидается туман. Надо торопиться: на «метеобога» надейся, а сам не плошай, как говорят у нас.

Взлетели. Прямо, без круга, беру курс на поворотный пункт — большое озеро в 10 километрах от цели. За линией фронта артиллерийский огонь утих, а число пожаров увеличилось. Вот город Форст. Он весь горит.

Справа прошло несколько трасс из «Эрликона»[40]. Мягких сказал мне:

— Слушай, Ваня, этому фрицу надоело жить, мы ему поможем.

Я сразу понял, к чему он клонит, и подумал: раз такой молчаливый человек, как Мягких, высказал мысль, он не оставит уже ее.

Подойдя к цели, мы отклонились на северо-запад, чтобы переждать бомбардировку. Несмотря на осветительные бомбы, обзор города был плохой — дым пожарищ застилал целые кварталы. В южной части города заработало несколько «Эрликонов». Экипажи братского полка быстро успокоили их, заложив серию из четырех полусоток.

Слышу голос своего штурмана:

— Боевой 155.

Строго держу машину на курсе. Прекрасно знаю, что все это дело одной минуты. Но эта минута тяжелее целого часа полета.

Задание выполнено. Идем назад. Опять слышу штурмана:

— Снижайся до 600 метров.

Знаю, в чем дело: это он хочет «помочь» немцу, которому надоело жить. Ну что ж, правильно, надо помочь.

Было выпущено четыре диска. О результатах не берусь судить, впрочем, немец больше не стрелял, вернее, не «пугал».

Не успели мы вылезть из кабины, как подбежал оружейник сержант Клименко, спрашивает:

— Сколько вам САБ-15?

— А что?

— Вы идете на разведку.

— Хорошо, шесть штук… Сержант Мазур, заправку полностью.

Захожу на КП. Начальник штаба ставит задачу:

— Установить направление движения противника на маршруте Котбус — Люббен — Лукау — Финстервальде — Хойерсверда. Маршрут — на 3 часа 20 минут.

Полетели. Погода ухудшилась. Дымка, медленно сгущаясь, переходила в туман. Подул слабый западный ветер, дым горящих лесов потянулся на восток. Машина легко пошла вверх. На высоте 300 метров очертания лесов просматривались уже смутно. На высоте 700 метров земля исчезла из глаз под пеленой тумана. Над нами луна, высокие перистые облака, а внизу какой-то серебряный волшебный океан, и лишь отблески пожаров и черный дым, поднимающийся над туманом небольшими островками, говорили о том, что там земля, на которой идет смертный бой.

Что, если там, за Шпрее, такая же погода? Но нет, прошли Котбус, Люббен, Лукау, и погода улучшилась. Слышу штурмана:

— Возьми курс!

Думаю — зачем? Командир экипажа — я. Но никогда не надо мешать штурману при разведке. Я не стал спрашивать.

— Держись автострады.

Все стало ясно. Штурман решил установить количество машин и направление их движения на Берлинской автостраде. Так и есть: немецкие войска отступают не на запад, не к Эльбе, а на север, к Берлину. Достаточно было 5 минут, чтобы установить это.

Идем на юг, затем на юго-восток, на северо-восток. В чем дело? Мы далеко за передним краем, а в городах под нами идут бои. Догадываюсь, что наши танки пошли в прорыв и двигаются к Берлину.

Когда мы прошли город Шпремберг и направлялись домой, меня вдруг поразила мысль: почему не видно пожаров? Их было столько, а теперь совсем нет. Ясно — густой туман. Однако город Форст мы все-таки нашли. Это было такое пожарище, что никакой туман не мог его скрыть.

Снижаюсь до 300 метров. Машину болтает, горячий воздух, земли нет. Временами веду машину по приборам, а верхний слой тумана беру за земной горизонт. Приводного прожектора не видно. Даем ракету «Я свой», затем красную — ответа нет. Неужели ошиблись в расчетах? Возвращаемся на зарево Форста. Штурман проверил расчеты — правильны. Опять идем на аэродром. Опять даем ракеты. Но старта все же нет. Оказалось, что мы находились в 2 километрах от аэродрома, наши ракеты видели на старте, но посадка была воспрещена. Наш аэродром находится среди лесов, да еще в лощине, посадка в тумане грозила катастрофой.

Пытаясь увидеть землю, снижаюсь до 100 метров и все-таки земли не вижу. Ухожу вверх, смотрю на бензочасы — бензина на 1 час полета. Идем по расчету времени в район маяков. Их не видно. Делаю круг. Бензина остается на 30 минут. А что если придется падать? Хорошо, если на лес, а если на высоковольтные провода, которыми опутана вся Германия? Делаю второй круг. Слышу штурмана:

— Слева белое пятно — маяк.

Иду на него. Рядом аэродром соседнего полка. Прошу посадки ракетами и огнями и присматриваюсь. Еле заметная точка — это вместо белых огней включен красный. Захожу с маяка, перевожу машину в планирование и иду на посадку по приборам: вот 100 метров, 50, 30 — больше прибору верить нельзя. Смотрю на скорость. Увидел посадочный знак. Как будто далеко. О, не верь себе — туман: кажется, земля далеко, а вон она рядом.

Капитан А. Овечкин. В облаках над Шпрее

Один за другим выползали из укрытий самолеты. Покачиваясь из стороны в сторону, они, как утки, стряхивали со своих крыльев крупные капли дождя.

Закончены последние приготовления. Техники по вооружению проверяют подвеску бомб. Механики обтирают моторы, и каждый нет-нет да и взглянет на темнеющее небо — не покажется ли где-нибудь звездочка? Один из механиков при свете переносной электролампочки выводит мелом на корпусе бомбы: «Для Гитлера». На другой бомбе было написано: «Для Геринга».

Заинтересовавшись работой техника, я спросил:

— А для Геббельса какая?

— А вот, что поменьше, — указал он на 50-килограммовую фугаску. И добавил: — с него и этой хватит!

В землянке было тихо. Все смотрели на телефонный аппарат и ждали, когда прикажут вылетать. Потом начались разговоры, которые не замедлили перейти в жаркий спор о сроке падения Берлина, ну и, безусловно, окончания войны.