Воспоминания участников штурма Берлина - Криворучко Александр - Страница 70

Место, где нам надо было ставить переправу через первый канал, сильно простреливалось немцами. Под ураганным огнем противника сделали бросок к берегу около взорванного моста. С исключительной скоростью мы выгрузили лодки и принялись за работу.

Каждый сапер знал, что тысячи советских бойцов ждут переправы. Мы понимали, что от нас много зависит, и решили закончить переправу в заданный срок, не обращая внимания ни на какие трудности и обстрел. Саперы, которые работали вместе со мной, смотрели смерти прямо в глаза, они не жалели крови и жизни, зная, что завоевывают счастливую жизнь нашему поколению. Комбат майор Чернышев Виктор Сергеевич, наш отец, наблюдавший за работой, все говорил нам:

— Дорогие друзья, вы как львы, большая вам за это благодарность.

Когда мы окончили переправу, когда прошли первые орудийные и минометные расчеты, наши сердца затрепетали от счастья.

С радостью смотрел наш геройский комбат, как шли пушки и машины. Как любовался он переправляющимися войсками!

Хотя переправа была закончена, хотя наши войска хлынули на тот берег, немецкий обстрел не прекращался.

Вражеский снаряд разорвался у здания, возле которого стоял Виктор Сергеевич Чернышев. Его ранило смертельно осколком в бок, и он в тот же день скончался в госпитале.

Он был всегда с нами в самом пекле. Под его боевым руководством наш батальон немало сделал для победы, стал Краснознаменным, награжден был орденом Александра Невского, получил семь благодарностей нашего Верховного главнокомандующего товарища Сталина и наименование Лодзинский, а теперь, после смерти комбата, — еще и Берлинский.

Когда мы прощались с телом нашего командира, никто из нас не мог удержать слезу. «Редко встретишь, чтобы молодой человек был так всесторонне развит, как наш комбат», — говорили товарищи над его гробом — и это правда. Говорил заместитель по политчасти — и не закончил, махнул рукой и заплакал как ребенок. Выступил наш парторг, мужественный воин — и у него слеза поглотила прощальное слово. Да, любили мы своего командира, и сейчас мы свято чтим память его. Дали мы прощальный салют, и машина с телом командира ушла.

Мы стали продвигаться к центру Берлина.

И только на втором канале немцам удалось на некоторое время приостановить наше продвижение.

Через канал было четыре моста. Три были взорваны, а четвертый уцелел. Это был большой и широкий мост с двумя колеями железнодорожного пути. Не успев его подорвать, немцы стянули к нему массу всяких войск.

Первыми промчались по мосту наши танкисты. Их встретили градом снарядов, мин и «фаустов». Два наших танка загорелись. Но танкисты пошли напролом.

Двинулись по мосту и орудийные расчеты. Немцам удалось прямым попаданием фаустпатрона подбить одну из наших пушек как раз посредине моста. Убиты были два бойца из орудийного расчета и две лошади. Это орудие с лошадьми перегородило дорогу и приостановило продвижение войск, которым во что бы то ни стало следовало идти на помощь переправившимся частям и танкистам.

Мы получили приказ как можно быстрее сбросить с моста разбитую пушку с лошадьми. Трудность была в том, что обе стороны моста были огорожены перилами сантиметров в тридцать вышиной. Через эти перила и надо было перебросить пушку.

Часть саперов под огнем всех родов оружия бросилась к пушке, часть — к лошадям.

Я оказался у пушки. Нас было четверо, кроме меня — старший сержант Донсков, младший сержант Ломонцов и ефрейтор Еременко Ваня. Двое взялись за щит, а мы с Донсковым — за хвостовую часть орудия.

Забыл сказать, что уже давно стемнело; мы и заметили, что ночь наступила, лишь потому, что вокруг нас засвистели светящиеся пули. Откуда только сила взялась! Мы схватили пушку и подняли на перила. Фаустпатрон взорвался метрах в семи от нас, и мы на секунду приземлились. Андрей Донсков и говорит мне:

— Ну, Яша, мы почти выполнили задание, еще секунда — и пушка полетит!

И скомандовал: — Взяли… разом!

Но в это мгновенье вражеская пуля угодила ему в спину, в позвоночник. Я было подхватил его, чтобы унести, но он рванулся от меня и закричал:

— Ребята, дорогие, бросьте вы меня и кончайте задание, ведь мне все равно не жить!

Пушку мы тогда сбросили единым махом — она и так уже качалась, повиснув на перилах. Я сейчас же взвалил нашего дорогого товарища себе на спину и с помощью бойцов вынес его из-под обстрела. У меня самого была прострелена нога ниже колена, моему напарнику немцы прострелили руку. Когда мы сошли с моста, наши рубахи были мокры, как от дождя. Тут мы увидели, что тысячи бойцов ждали нас и следили за каждым нашим движением, как будто от нас зависела их судьба.

Хочу еще помянуть добрым словом Андрея Донскова, товарища моего. Только успели донести мы его до санбата, как он умер. Наши сердца хранят память о нем. Геройский друг наш был награжден орденами Красной Звезды, Отечественной войны II степени, Славы III степени, медалью «За отвагу» и значками «Отличный сапер» и «Отличный минер».

Пусть наши советские дети узнают, как их отцы и старшие братья сражались в Берлине за нашу Родину, за нашего Сталина. Можно бы еще много описать — и то, как наши «катюши» опалили небо на той стороне последнего канала, и как рухнули стены больших зданий, откуда строчили немецкие пулеметы, но я очень разволновался, пишу от всего сердца и никогда еще столько не писал.

Гвардии младший сержант В. Романов. На восходе солнца

На пути к Берлину наше стремительное наступление преградил Тельтов-канал.

Этот последний водный рубеж у врат своей столицы немцы особенно укрепили, они прикрывали его сильным огнем.

Каждый понимал, что исход Берлинской битвы решит исход всей войны, что дорог каждый час. Бойцы, молча смотрели на северный берег Тельтов-канала., на большие каменные дома, откуда немцы били прямой наводкой из орудий, градом пуль и осколков усыпали южный берег.

Канал как канал и не очень широк, но течет он уже в самом городе, в бетонированных берегах. Немцы взорвали все мосты через канал, а все подходы к нему заранее пристреляли.

И все же мы знали, что этот канал задержит нас ненадолго, что в ближайший час будет наведена переправа.

Несмотря на усталость, как-то не спалось в эти апрельские ночи. У всех было приподнятое настроение. Еще не было сказано, когда именно начнется штурм, но уже все было приготовлено к нему.

Мы заняли огневые позиции на юго-восточной окраине Рульсдорфа, в 3 километрах от канала.

На темных улицах пригорода стоял неумолкаемый гул моторов и лязг брони. Лучи прожектора что-то искали в небе, со всего размаху падали на город, как будто хотели одним ударом покончить с ним.

Ночью меня вызвал командир батареи капитан Кузнецов. Он передал приказание, которое я повторил с особой радостью.

Сегодня же при восходе солнца мы должны дать батарейный залп по минометной батарее противника, которая обстреливает подходы к каналу. Дорога на огневую простреливается, пробираться будем без света. Дистанция между машинами — 50 метров.

И вот настал этот час.

— По местам! Выводить!

— Моторы!

Расчеты быстро заняли боевые места, и машины с ревом покинули укрытия.

Со снятыми чехлами «катюши» вихрем помчались к огневой позиции.

Приближался рассвет. В воздухе запахло сыростью и прохладой. Уже близок канал.

Мы мчались по дороге, обсаженной с обеих сторон деревьями. Тут же стояли танки. Пока они притаились.

Мы слышали, как приветствуют нас танкисты.

— Гвардейцы, успокойте их! — кричали нам.

Немцы то и дело обстреливали берег минами и снарядами — они разрывались совсем близко, но ничто не могло нас остановить.

На передовой машине был наш командир батареи.

Впереди кладбище. Около него, замедлив ход, остановилась первая машина. Комбат дал знак разворота, и мы поняли, что здесь-то и есть наша огневая.

Установки заряжались с какой-то особенной быстротой, как никогда быстро работали подъемные механизмы, и 64 направляющих заняли полувертикальное положение. Командиры доложили о готовности орудий к стрельбе.