Воспоминания участников штурма Берлина - Криворучко Александр - Страница 90

— «Катя» прибыла, значит, будет концерт, — говорили наши пехотинцы.

Капитан И. Сенча

Как только мы ворвались в район Целендорф, из-за угла каменного дома выглянул немец в гражданской одежде. Руки он держал за спиной.

Я скомандовал:

— Осколочным без колпачка, прямо в угол дома, огонь!

В палисаднике недалеко от места разрыва забегали немцы.

Короткими очередями заговорил пулемет, установленный на башне моего танка.

Подъезжаем ближе. Гляжу, в палисаднике рядом с убитыми немцами в гражданской одежде — целый ящик фаустпатронов.

Вскоре, проезжая узким переулком, я встретил еще одного такого «цивильного». Высокий, в плаще, он стоял против моего танка в 25–30 метрах и целился фаустпатроном прямо в люк. Я взялся за пулемет. Немец выстрелил. От удара мотор заглох, но не загорелся. Только покорежило траки, да осколки поцарапали пушку и крыло. Из экипажа никого не задело. Короткая же очередь моего пулемета изрешетила немца.

Встреч с такими «цивильными» можно было ожидать здесь на каждом шагу.

Красноармеец Я. Кавалеристов. По пути на батарею

Было это в Берлине, но в какой день, не помню, так как дневник сгорел. Пушки наши находились где-то на прямой наводке. Где они были, знал лишь наш командир сержант Болдырев. Он и повел нас на батарею. По пути мы пересекли канал, которых здесь множество, и остановились перед громадным зданием. Верхний этаж горел, освещая все вокруг.

Было половина первого ночи. Наше внимание привлекла группа красноармейцев, стоявшая у ворот здания. Мы подошли. Их было немногим больше, чем нас. Это были артиллеристы. Их пушка стояла на углу переулка. Они горячо обсуждали вопрос о том, как быть с засевшим в здании гарнизоном.

В кучке артиллеристов мы разглядели молодую немку, как мне показалось, лет двадцати. Она была страшно перепугана, бледность ее лица поражала при свете пожара. От артиллеристов мы узнали, что в горящем доме сидит целый отряд, не желающий сдаваться. Он занимает подземные помещения. Со слов немки, которую допрашивал капитан, известно стало, что в отряде 40 человек, вооруженных фаустпатронами и пулеметами. На втором этаже лежат 120 раненых немецких солдат.

Этот гарнизон оказал упорное сопротивление нашей пехоте и был обойден; наши пулеметы уже трещали где-то далеко впереди. Так как гарнизон угрожал нашему тылу, мы решили его уничтожить. Но нас смущало одно: в подвале вместе с гитлеровцами находилось много немецких женщин с детьми. Как они туда попали, не знаю, тогда это нас не интересовало. Молодая немка, сказавшая об этом капитану, сама была в доме.

Мы предложили немке, чтобы она вернулась в дом, вывела оттуда женщин с детьми и предупредила гарнизон, что, если он немедленно не сдастся, мы взорвем здание.

Она согласилась и, сопровождаемая нами, пошла к дому. У входа в подвал стояли два наших бойца с автоматами. Капитан приказал им пропустить немку, а всем быть настороже. Немка скрылась в дверях.

Вдруг из глубины подвала донесся шум. Кто-то кричал, голос — женский, плакали дети. Шум стал приближаться. Внизу открылась дверь, и по лестнице начали подниматься женщины и дети. Мы зорко наблюдали за ними и, вмешавшись в их толпу, стали спускаться по лестнице. Наверху часовые тщательно осматривали женщин и указывали им дорогу в тыл. Вместе с женщинами вышли и были задержаны десять немецких солдат.

Это происходило наверху. А внизу мы тем временем проникли в подвал и стали продвигаться по длинному коридору. Впереди шел капитан с пистолетом в руке, а за ним шли мы с автоматами наизготовку. Нас было не более 15 человек.

В открытую дверь мы увидели высокого немца с винтовкой. Немец непонимающе смотрел на нас и вдруг, как бы опомнившись, схватился за винтовку. Но было уже поздно. Четыре наших бойца навалились на него. Он все же сопротивлялся. В эту минуту из боковой двери грохнул выстрел. Наш капитан с искаженным от боли лицом схватился за руку. Один из наших бойцов дал короткую очередь по двери. Бойцы, державшие немца, бросились на помощь капитану. Гитлеровец воспользовался этим и выбежал в коридор, желая, видимо, укрыться в одной из боковых дверей. Но стоявший рядом со мной боец Данилов выстрелил, и немец вытянулся у двери.

Капитан приказал немедленно покинуть помещение, потому что нас могли из любой двери забросать гранатами. Мы же гранат не имели.

Немцы, видимо, были ошеломлены нашим вторжением. Откуда-то из глубины подвала доносился топот и крики. Наш маленький отряд медленно подымался по лестнице. Замыкающим был я.

Забыл сказать, что помещение было ярко освещено электричеством; где-то слышался работающий движок.

Внезапно крики и топот приблизились. Я увидел, как изо всех дверей начали выбегать пьяные немцы. Вместе со мною несколько бойцов ударили по ним из автоматов. Немцы завопили. Некоторые упали, остальные скрылись в подвале.

Мы вышли во двор. Раненого капитана заменил старший лейтенант. Решено было в последний раз предложить немцам сдаться. Эту миссию взял на себя один из пленных. Но не успел он войти в подвал, как раздалась автоматная очередь, и мы больше не увидели парламентера.

Решение с нашей стороны последовало немедленно. По приказанию старшего лейтенанта мы помогли расчету подкатить орудие, жерло пушки направили в угол здания под самый фундамент. Старший лейтенант подал команду:

— Бронебойным… пять снарядов… беглый… Огонь!

Выстрелы последовали один за другим.

Голос орудия сразу отрезвил немцев. На лестнице с поднятыми руками показался комендант гарнизона — майор — в сопровождении всей своей пьяной оравы. Прием пленных начался.

Видя, что товарищи уже не нуждаются в нашей помощи, мы отправились на свою батарею.

Гвардии красноармеец А. Коломин. Аэростат над Берлином

Наше воздухоплавательное подразделение было придано гвардейской артиллерийской части. Вместе с этой бригадой мы шли с Одера, чтобы направлять огонь пушек по Берлину.

Аэростат быстрее и легче вести в воздухе на 75-метровом тросе автолебедки, но в целях маскировки мы вели его на руках до самого Берлина. На отдых останавливались редко, спать приходилось по 2–3 часа в сутки. Достигнув назначенного пункта, мы немедленно получали приказание продвигаться вперед. Шли только по проселкам.

Ноги бойцов вязли в сырой почве. Ветер рвал из рук большой аэростат. Машины, нагруженные воздухоплавательным имуществом, застревали в грязи. Бойцы подпирали их, вытаскивали на твердую землю, и подразделение продолжало двигаться дальше.

Боевой расчет аэростата не чувствовал усталости. Берлин, о котором мы с ненавистью думали в тяжелые дни под Москвой, под Великими Луками, под Варшавой и в Лодзи, — этот город, казавшийся раньше таким далеким, был теперь перед нами. И каждый из нас напрягал все силы. Мы знали, что эта битва будет последней.

25 апреля подразделение вступило в предместье Берлина Фридрихсхаген. Здесь у переправы через Шпрее скопилась большая масса техники, движущейся на Берлин. Грохочут по мостовой танки, гудят моторы грузовых автомашин, тяжело нагруженных боеприпасами и вооружением; проходят установки гвардейских минометов, с которых уже сброшены брезентовые чехлы; ползут тягачи, таща за собой мощные орудия крупнокалиберной артиллерии; среди тяжелых машин ловко снуют «виллисы», легковые машины генералов; колонны пехотинцев беспрерывными потоками идут к переправе.

Мы поражаемся количеству и разнообразию техники, брошенной на штурм Берлина.

Между машин пробиваются беженцы-немцы и освобожденные из немецкого рабства русские, французы, итальянцы, чехи. На рукавах проходящих можно увидеть самые разнообразные повязки почти всех национальных цветов Европы. С белыми повязками, знаком капитуляции, идут хмурые и подавленные немцы со своими велосипедами, чемоданами, детскими колясками. Тут же оживленно балагурят французы, весело блестят глазами смуглые сухощавые итальянцы, хохочут русские девчата — они радуются своему освобождению из немецкого рабства, радуются тому, что наконец-то снова попали в среду своих, русских.