Кровь Серебряного Народа (СИ) - Вязовский Алексей - Страница 2

Последнее, что мелькнуло в сознании, — сухой вкус пыли на языке и мысль, странно спокойная среди хаоса: «Не так уж и плохо… если это конец».

И затем — тьма. Глубокая, как бездонный колодец.

* * *

Я снова открыл глаза. И даже не удивился. Я в лесном лагере. Запах крови. Дым в канавках. Тусклое светило. Странные эльфы с татуировками.

Точно! Военный лагерь — вот что это такое! Вон уже начали еду в котлах готовить, ходит по периметру стража.

«Старик» стоит надо мной и постоянно повторяет что-то на своём языке.

Я попытался с трудом сосредоточиться на его голосе и тембре. Так легче цепляться за реальность. Вдох. Выдох. Липкий привкус желудочного сока во рту и горечь слегка прояснили мне сознание.

Я открыл рот и сам не знаю, на каком языке сейчас прозвучу.

— Я… жив? — спросил я по-русски.

Эльф застыл. В глазах мелькнула растерянность. Он повторил слово, которое я не понимал. И вдруг… внутри меня будто открыли кран, и кто-то сказал на его языке чужим уверенным голосом. И я понял каждое слово:

— Эригон, что с вами⁈

— Кто⁈ — уже на языке эльфа ответил я.

— Эригон. Сын Илидора.

Эльф на автомате бросил взгляд на соседние носилки. Закрытые плащом. И под ним явно кто-то лежал.

— Боритесь! Вы не должны умирать сейчас.

Я выдохнул медленно, чувствуя, как две памяти, два сознания — моя и… его, Эригона? — сталкиваются, пытаясь понять, кому теперь принадлежит это тело.

Всё-таки я жив⁈

И у меня, похоже, есть какие-то дела в этом странном мире. И странное яростное чувство жажды мести, которое я почему-то ощущаю так же остро, как боль от раны на лбу.

* * *

Я какое-то время просто лежал, глядя в тусклый свет над собой, пока мир не перестал кружиться. Но кружиться он перестал только снаружи — внутри всё продолжало вращаться, сталкиваться и ломаться.

Я — я?

Или… кто-то другой?

Стоило мне закрыть глаза, как в голове вспыхивали то обрывки старого туристического маршрута и крик туристов, то резкий запах горелой древесной смолы… и вдруг — влажный, сладковатый аромат плодов Элларии, которых я никогда в жизни не пробовал, но точно знал, какой у них вкус. Такое знание не может взяться из воздуха. Оно принадлежало не мне.

Эригон. Что-то греческое тут слышится…

Я дёрнулся, словно от удара. Тошнота ухнула обратно, выступил холодный пот.

— Да что у меня с головой?.. — прошептал я, чувствуя, как шрам на лбу будто оживает, пульсирует.

Чужие воспоминания обрушивались, будто кто-то медленно переворачивал страницы книги. Я видел себя будто со стороны. Высокие двери большого зала, мрачный король Серебролесья в родовых доспехах, холодный взгляд серых глаз. Мы с отцом стояли перед ним на коленях. Я. Но не я.

И всё знание этого тела говорило: этот король презирал нас.

Пока нас вели к трону, снаружи, за воротами замка, оставалось наше войско. Нет… то, что раньше называли войском. Уставшие и измождённые лица эльфов, чьи доспехи потеряли блеск, как и глаза. Они шли туда, куда мы их привели. За едой. За шансом не умереть по весне.

Голод.

Сердце — моё? его? — болезненно сжалось.

Я чувствовал не просто воспоминания. Я чувствовал эмоции — стыд и унижение.

Вспышка. Тронный зал повелителя Серебролесья. Мы с отцом стоим, как просители.

А этот высокомерный ублюдок улыбался так, словно смаковал каждую секунду нашего позора. «Передадите мне Сердце Леса и получите зерно. Или умрёте».

Я почувствовал, как щёки горят от унижения. А я — я человек — понимал, что этот эльф никогда никому не кланялся. И теперь приходится. Ради своих.

Священная реликвия Митриима. Сердце Леса.

Что-то древнее. Что-то, что не должно было покидать города предков. Но отец Эригона отдал её. Потому что иначе его народ просто бы умер. Я вскрикнул, даже не заметив, как сорвался на звук. Несколько эльфов обернулись. «Старик» тут же оказался рядом, его тень закрыла мне свет.

Я поднял на него взгляд — и только теперь заметил, как смотрят на меня окружающие.

Не просто тревожно. Не просто с жалостью к раненому. Они явно ждали от меня решения. Хотя я вообще пока не помнил их имён, их лиц. Я сглотнул тугой комок в горле. Надо же что-то сказать?

— Я… — начал было, но язык споткнулся.

Как объяснить им, что я не тот, кого они несли домой? Что я понятия не имею, какие приказы они ждут? Что я не знаю ни традиций их народа, ни правил их войны? С кем она хоть?

«Старик» что-то сказал тихо, мягко — словно уговаривая не вставать. Но в его голосе я уловил другое. Он боялся за меня. Но ещё больше он боялся того, что будет, если я сейчас умру.

И тут по мне ударила следующая волна воспоминаний. Возвращение. Обоз.

Тяжёлые мешки, туго перевязанные верёвками. Зерно, сушёное мясо, целебные коренья, жизнь для тех, кто ждал нас в Митрииме. Мы шли через перевал медленно, слишком медленно — нас тормозили мулы. Эльфы знали, что гномы могут появиться внезапно. На этом перевале никто никогда не чувствовал себя в безопасности.

Рана на лбу опять вспыхнула огнём.

* * *

Воздух на перевале Павших Звёзд был колким, будто тут весна и не думала начинаться. Он обжигал лёгкие, пробирал до самых костей. Я шёл по краю колонны; поножи из лунного серебра тихо позвякивали о камни тропы. Под ногами скрипел щебень, перемешанный со снегом. Обоз с зерном — последний шанс Митриима. Символ надежды и… лёгкая добыча.

Беспокойство, тошнотворное и липкое, разливалось в разреженном воздухе. Я поправил лук за плечом, сплюнул вязкую слюну. Мне было страшно. Первый дальний выход, да ещё такой важный. Я поискал взглядом отца.

Илидор Светозарный шёл в центре колонны; его открытый шлем с перьями зимнего ястреба мелькал между повозками. Он был живым стержнем нашего отряда — неполной сотни лучников и мечников. Наша сила всегда была в скорости, меткости и изящном смертоносном танце клинков. Тонкие, как жалящие иглы, мечи-паризеи находили щель в любом доспехе, стрелы били глаз мухи на лету. Но здесь, на этой чёртовой круче, мы тянулись узкой нитью, готовой лопнуть. Это меня тревожило. И его тоже — судя по тому, что отец всё чаще посылал разведчиков во все стороны.

Я поднял голову. Над нами кружил белый орёл-карган, уже час или два, следуя за колонной. Говорили, что они не брезгуют падалью… Не хотелось бы стать его ужином. Я лишь успел опустить взгляд, когда резкий скрежет рассёк воздух.

По обе стороны от центра каравана, там, где стена ущелья казалась монолитной, каменные глыбы размером с повозку рухнули внутрь, обнажив чёрные зияющие пасти. Из них, как из развороченного муравейника, хлынули они.

Гномы.

Слабое здесь, на высоте, свечение Стяга вспыхнуло на их ростовых щитах, сбитых в сплошную стену, на кирасах, отлитых под бугристую мускулатуру каменных троллей, на глухих безликих шлемах с узкими прорезями.

Удар пришёлся в самое сердце колонны. Полсотни наших, включая Илидора, оказались мгновенно прижаты к скале.

— Бронебойные стрелы! — крикнул кто-то, и вопль подхватили те, кто был в голове и арьергарде, включая меня. Мы отбежали от основной свалки; лук ожил в моих руках. Тетива запела, и дождь чёрных стрел обрушился на железные фигуры.

И — ничего. Ни-че-го.

Стрелы отскакивали от щитов с сухим издевательским лязгом. На доспехах вспыхивали руны, одна за другой. Наконечники, впиваясь на полпальца в металл, замирали, дрожа древками.

А в каменной ловушке уже начиналась бойня.

До нас долетали только короткие команды Илидора и звон паризеев о щиты. Затем раздались чавкающие удары металла, входящего в плоть. И первый по-настоящему эльфийский крик — высокий, чистый, пронзительный, оборвавшийся на полувздохе. Секира гнома нашла свою первую жертву.

Я целился. Руки ходили ходуном от ужаса происходящего. Я видел, как десятник Лэриан, с которым мы росли, сделал безупречный выпад. Его клинок блеснул, нашёл стык между кирасой и наплечником. Но прежде, чем он вложил в удар остаток силы, огромный щит хлестнул его в бок. Раздался хруст. Лэриан отлетел к скале и остался лежать с вывернутой под неестественным углом шеей. Его красивое лицо, всегда готовое расплыться в улыбке, теперь смотрело на небо стеклянными глазами.