Развод. Мой главный рецепт – месть - Вестова Лея - Страница 2

Петрович, мой главный технолог, поднял седую голову, когда я вошла:

– Татьяна Александровна, партия «Охотничьих» готова. Попробуете?

Я взяла кусочек колбасы, и привычный ритуал дегустации успокоил меня. Правильный цвет, нужная консистенция, тот неповторимый вкус, который я оттачивала двадцать лет. Это был мой почерк, моя подпись в мире вкусов и ароматов.

– Отлично. Отправляйте.

Петрович кивнул и отошел к следующей партии. Пятнадцать лет он работал рядом со мной, знал свое дело лучше любого молодого «специалиста» с модным дипломом и революционными идеями.

А Ирина уже планировала его увольнение. Она деликатно намекала Геннадию, что предприятию нужны «свежие кадры», что старые работники «тормозят инновационное развитие». И мой муж кивал, потому что теперь каждое ее слово было для него истиной в последней инстанции.

Я устроилась за рабочим столом и открыла ноутбук. В папке с невинным названием «Личное» хранилось мое досье на них: фотографии счетов, аудиозаписи разговоров – диктофон в смартфоне оказался удивительно полезной функцией, – копии документов. Пока я просто собирала информацию, составляя картину происходящего, готовясь к тому, что казалось неизбежным.

Готовилась к войне.

Потому что чувствовала: скоро они перейдут от тайных маневров к открытым действиям. Ирина не собиралась довольствоваться ролью любовницы директора – она хотела большего, гораздо большего. А Геннадий, ослепленный страстью и лестью, готов был дать ей все, что она пожелает.

Но была одна вещь, которую мой дорогой муж в пылу романтических приключений, похоже, забыл. Этот завод принадлежал не только ему. У Геннадия было всего тридцать пять процентов акций. У меня – шестьдесят пять.

И за свои шестьдесят пять процентов, за каждый процент, заработанный потом и кровью, я готова была драться любыми доступными средствами.

Даже такими на первый взгляд детскими, как протекшая ручка и вызов эвакуатора. Это была лишь разминка, проверка их реакций. Пусть пока думают, что имеют дело с наивной «клушей», которая ничего не замечает, ничего не понимает, живет только своими колбасками и специями.

Очень скоро они узнают, на что способна эта клуша, когда ее загоняют в угол.

Глава 2

Прежде чем объявить эту войну, я прошла через три месяца ада. Три месяца пепла. Три месяца стерильной белизны, которая выжигала из памяти все другие цвета. Три месяца тишины, нарушаемой лишь писком медицинских приборов и шелестом крахмальных халатов. Три месяца, за которые мой мир, такой прочный, пахнущий дымом и специями, рассыпался в прах, а я этого даже не знала.

Все началось три месяца назад. Вторник. Я помню этот день до мельчайших деталей. Я была в своей стихии, в коптильном цеху, проверяя новую партию «Краковской». Воздух был густым и ароматным, пахло свежей ольховой щепой и тмином. Я помню, как провела пальцем по упругому, еще теплому батону колбасы, вдохнула знакомый с детства аромат. Этот запах был запахом дома, запахом успеха, запахом моей жизни. А потом мир качнулся.

Сначала легкое головокружение. Я списала это на усталость – последние недели были напряженными, мы готовили крупную поставку для федеральной сети. Я оперлась рукой о коптильный шкаф, стараясь унять тошноту. Густой, пряный воздух вдруг стал удушливым, тяжелым. Ноги стали ватными. Я еще успела подумать: «Надо выйти, подышать», – но тело уже не слушалось. Последнее, что я увидела – растерянное лицо Петровича, моего главного технолога. А потом – темнота.

Очнулась я уже в больнице. Первая мысль – абсурдная, деловая – «Кто проконтролирует посол? Сегодня должны были закладывать новую партию сервелата». А потом я увидела белый потолок с трещиной, похожей на карту неизвестной реки, почувствовала острый, бьющий в нос запах хлорки и услышала ровное, бездушное пиканье аппарата у кровати.

Двусторонняя пневмония с осложнениями. Сепсис. Слова врача звучали как приговор из чужого фильма. Я, которая за двадцать восемь лет на производстве не была на больничном дольше трех дней, которая считала себя сделанной из того же прочного материала, что и наши коптильные шкафы, оказалась прикованной к кровати, о Gпутанная проводами и капельницами. Мое тело, такое сильное, такое привычное к нагрузкам, предало меня.

Геннадий приехал в тот же вечер. Он был в одном из своих безупречных костюмов, пахнущий дорогим парфюмом и успехом. Он принес огромный букет белых роз – безвкусный и неуместный в стерильной палате. Цветы пахли похоронами.

– Ну ты даешь, Тань, – сказал он, неловко поцеловав меня в лоб. Его губы были сухими и чужими. – Нашла время болеть. У нас же поставка на носу.

Он не спросил, как я себя чувствую. Он не взял меня за руку. Он сел на стул у кровати, достал телефон и начал что-то быстро печатать, хмуря брови. Он был здесь, в метре от меня, но мыслями – за сотни километров. Там, где решались «важные дела». А я, его жена, его партнер, была лишь досадной помехой. Проблемой, которую нужно было как-то решить, чтобы вернуться к нормальной жизни.

За три месяца моего заточения он был у меня раз десять. Каждый его визит был похож на предыдущий. Он приносил фрукты, которые я не могла есть, глянцевые журналы, которые я не могла читать. Он говорил о заводе. Не спрашивал моего совета, а жаловался.

– Представляешь, поставщики опять цены подняли! – говорил он, расхаживая по палате. – А Ирина предлагает гениальный ход – заключить долгосрочный контракт, зафиксировать цену. Умница, а не девчонка! Голова!

– Ирина? – переспросила я, и мой голос был слабым, как шелест сухих листьев.

– Ну да, наш новый менеджер. Я же тебе рассказывал. Она сейчас просто спасает ситуацию. Взяла на себя все переговоры. Я бы один не справился.

Я смотрела на него и не узнавала. Где был тот Гена, который двадцать лет назад держал меня за руку, когда я с температурой сорок лежала дома, и говорил: «Мы – команда, Танька. Прорвемся»? Куда он делся? Этот холеный, уверенный в себе мужчина в дорогом костюме был мне чужим.

Единственным моим окном в мир были видеозвонки с Алиной. Моя девочка. Моя единственная отрада. Она жила в Германии уже пять лет, с мужем и двумя нашими внуками-близнецами, которым только-только исполнилось три. Видеть их смеющиеся лица на экране планшета было одновременно и счастьем, и пыткой.

– Мамочка, как ты? – спрашивала Алина, и в ее глазах стояла тревога. – Папа говорит, тебе лучше, но голос у тебя такой слабый…

– Все хорошо, доченька, – врала я. – Просто немного устала. Скоро буду как новенькая.

А потом на экране появлялись они. Мишка и Гришка. Два светловолосых ангела с моими глазами. Они махали мне пухлыми ручками, посылали воздушные поцелуи, что-то лопотали на смеси русского и немецкого.

– Баба! – кричал Мишка, тыкая пальчиком в экран. – Кода пиедешь?

И в этот момент мое сердце разрывалось на части. Я смотрела на них через холодное, бездушное стекло планшета, и не могла их обнять, не могла почувствовать их запах, не могла поцеловать их мягкие щечки. Это было невыносимо.

– Скоро, мои хорошие, – шептала я, и слезы текли по моим щекам. – Баба скоро приедет.

После этих звонков я долго лежала, отвернувшись к стене. Больничная палата казалась мне тюрьмой, а моя болезнь – приговором. Я была отрезана от всех, кого любила. От внуков. От дочери. И, как я тогда еще думала, от мужа.

Подозрения зародились не сразу. Сначала я списывала холодность Геннадия на стресс. Завод, моя болезнь – на него свалилось слишком много. Но потом случился один разговор. Он приехал ко мне в очередной раз, раздраженный и уставший.

– Опять проблемы? – спросила я.

– Не то слово! – отмахнулся он. – Петрович уперся рогом. Говорит, что новые консерванты, которые предлагает Ирина, испортят вкус «Докторской». Старый пень! Цепляется за свои допотопные ГОСТы, не понимает, что рынок требует других технологий!

– Но Петрович – лучший технолог в области, – возразила я. – Если он так говорит…