Лекарь Империи 13 (СИ) - Лиманский Александр - Страница 9

Моё внимание зацепилось за что-то. Что-то неправильное. Что-то, чего не должно было быть.

В самом последнем ряду, в тени, у самой стены, сидела фигура.

Тёмная кофта с глубоким капюшоном. Лицо полностью скрыто. Неподвижная поза — как статуя, как тень, как что-то нечеловеческое.

И взгляд. Я не видел глаз — но чувствовал взгляд. Пристальный, тяжёлый, пронизывающий.

— Двуногий, — голос Фырка был напряжённым. — Смотри кто там сидит. Я не вижу его ауры. Вообще. Как будто там пустота. Или… или очень сильная защита.

Кто это? Почему он прячет лицо? Служба безопасности барона должна была проверять всех на входе. Это один из конкурсантов? Или кто-то, кого здесь быть не должно?

— … и я надеюсь, что этот турнир станет началом новой эры в диагностической медицине Империи, — мои губы продолжали говорить заготовленную речь, но разум был далеко. — Вы все доказали свой талант на первом этапе. Теперь пришло время доказать его на практике…

Фигура не шевелилась. Сидела неподвижно, как камень.

Глава 4

— Протоколы и учебники важны, — продолжил я. — Не поймите меня неправильно. Без фундамента не построишь здания. Но протоколы — это карта. А карта — не территория. Карта показывает дороги, которые уже проложены. Но что делать, когда дороги нет? Что делать, когда карта врёт?

Я сделал шаг в сторону, выходя из-за трибуны. Так лучше — ближе к аудитории, меньше барьеров.

— Настоящий лекарь должен уметь ориентироваться на местности, когда карта бесполезна. Он должен уметь слушать тишину — потому что иногда молчание пациента говорит больше, чем его жалобы. Он должен уметь видеть то, чего нет в анализах — потому что анализы показывают только то, что мы попросили их показать. Он должен доверять своей интуиции — той самой, которую в медицинских институтах называют «клиническим мышлением», а на самом деле это просто способность замечать закономерности, которые другие пропускают.

Парень из Перми подался вперёд, впитывая каждое слово. Хорошо. Он понимает.

— Сегодня вы будете проявлять не только знания, но и чутьё, — я снова сделал паузу. — И помните…

Длинная пауза. Очень длинная. Я хотел, чтобы следующие слова врезались им в память.

— … иногда самый главный симптом — это тот, который отсутствует.

Несколько человек нахмурились. Кто-то что-то записал. Большинство просто слушали, не понимая, к чему я клоню.

Ничего. Через несколько часов они вспомнят эти слова. И либо поймут их — либо проиграют.

Мой взгляд нашёл Семёна Величко в первых рядах. Он сидел, вцепившись в подлокотники кресла, бледный от волнения. Его глаза — широко раскрытые, почти испуганные — следили за каждым моим движением.

Да, и ты здесь, друг мой. Ты прошёл первый этап. Твой ответ был хорошим — не блестящим, но хорошим. Ты увидел главное, хотя и не сразу. Ты потратил больше времени, чем другие, но добрался до правильного ответа.

Вопрос в том — хватит ли тебе этого здесь? Хватит ли жёсткости? Того самого нестандартного мышления, о котором я только что говорил?

Ты хороший лекарь, Семён. Добросовестный, внимательный, заботливый. Но хороший — не значит лучший. А мне нужны лучшие.

Покажи мне, на что ты способен. Удиви меня. Докажи, что я не зря в тебя верил.

— Желаю вам удачи, — закончил я, возвращаясь к трибуне. — Она вам понадобится.

В ту же секунду в зале погас свет.

Не постепенно, не с предупреждением — резко, как будто кто-то выдернул вилку из розетки. Темнота навалилась со всех сторон.

Крики. Первые, испуганные крики.

А потом вспыхнули аварийные лампы — тускло-красные, зловещие. Лица вокруг превратились в демонические маски, глаза заблестели багровым огнём.

И завыла сирена.

Пронзительный, нарастающий вой — тот самый звук, который человеческий мозг на инстинктивном уровне воспринимает как сигнал опасности. Вой, который вгрызается в уши, в нервы, в душу. Вой, который заставляет хотеть бежать — куда угодно, лишь бы прочь.

Паника. Настоящая, животная паника охватила зал. Люди вскакивали с мест, опрокидывая кресла. Кто-то кричал. Кто-то пытался бежать к выходу. Кто-то застыл в ступоре, не в силах пошевелиться.

Я отступил от трибуны, растворяясь в тенях у боковой двери. Моя работа здесь закончена. Теперь — их очередь.

Динамики ожили. Женский голос — записанный заранее, механический, лишённый эмоций — разнёсся по залу:

— Внимание. В Диагностическом центре зафиксирована вспышка неизвестного заболевания с высоким уровнем летальности. Центр закрыт на карантин. Все выходы заблокированы. Вы — единственные незаражённые лекари на территории. Разберитесь в происходящем и остановите эпидемию.

Пауза. Короткая, но достаточная, чтобы слова дошли до каждого.

Семён стоял посреди хаоса, не в силах пошевелиться.

Вокруг него бушевал шторм — люди бегали, кричали, толкались, падали. Красный свет превращал всё в какую-то адскую фантасмагорию, а вой сирены вгрызался в мозг, не давая думать.

«Эпидемия», — слово билось в голове, как птица в клетке. — «Эпидемия. Настоящая эпидемия. Высокая летальность. Карантин».

Это не могло быть частью конкурса. Это было слишком реально. И страшно.

Кто-то толкнул его в плечо, пробегая мимо. Семён пошатнулся, едва не упал. Толпа несла его к выходу, как щепку в бурном потоке.

— Двери! — кричал кто-то впереди. — Двери заблокированы! Нас заперли!

— Это ловушка! — вторил ему другой голос. — Они хотят нас убить!

— Нужно выбить окна! Окна!

Паника.

Семён чувствовал, как страх сжимает горло. Хотелось кричать вместе со всеми. Хотелось бежать, ломиться в двери, искать выход. Хотелось оказаться где угодно, только не здесь.

«Илья ушёл», — эта мысль пробилась сквозь панику. — «Он сказал, что уходит. Он оставил нас. Одних. С эпидемией».

И в этот момент — в этот единственный момент тишины посреди хаоса — он услышал голос.

Не голос из динамиков. Не крики толпы. Другой голос — тихий, спокойный, знакомый.

Голос Ильи. Из памяти. Из сотен часов, проведённых в ординаторской, в операционной, на обходах.

«В хаосе — ищи структуру. Не лечи, пока не понял, что лечишь».

Семён замер.

«Паника — твой враг. Она отключает мозг и оставляет только рефлексы. А рефлексы в медицине — это смерть. Думай. Всегда думай».

Он закрыл глаза. Сделал глубокий вдох. Потом ещё один. И ещё.

Сердце всё ещё колотилось, как бешеное. Руки дрожали. Во рту пересохло. Но сквозь страх начало пробиваться что-то другое.

Контроль.

«Что я знаю?» — он начал мысленно перебирать факты, как учил Илья. — «Эпидемия. Неизвестное заболевание. Высокая летальность. Карантин. Мы — единственные незаражённые лекари».

«Что мне нужно?» — следующий вопрос. — «Информация. Данные. Симптомы. Закономерности. Без них я слепой».

«Что у меня есть?» — он открыл глаза и огляделся.

Темнота. Красный свет. Перевёрнутые кресла. Люди, которые всё ещё метались у дверей, пытаясь выбраться. Вой сирены.

Ничего. У него ничего не было.

Нет. Подожди. Это не совсем так.

Его взгляд упал на стену рядом. Белый прямоугольник — план эвакуации. Бесполезный, если двери заблокированы. Но…

Семён поднялся на ноги. Подошёл к плану. Сорвал его со стены.

Перевернул.

Обратная сторона была чистой. Белая бумага, достаточно большая, чтобы писать.

На полу что-то блеснуло в красном свете. Карандаш — выпавший из чьего-то кармана в суматохе.

Семён подхватил его.

Теперь у него была «карта». И инструмент. Он будет собирать информацию. Как учил Илья. Методично, последовательно, без паники.

Из ближайшей палаты донёсся крик — протяжный, полный боли. Не паники, не страха — именно боли. Физической, ощутимой боли.

Там был пациент. Там была работа.

Семён, сжимая в руках план и карандаш, побежал на звук.

Палата была маленькой — три на четыре метра, не больше. Одна кровать, один стул, один тумбочка. Окно закрыто жалюзи. Аварийное освещение превращало всё в какую-то сцену из фильма ужасов.