Развод и женская месть (СИ) - Мур Марика - Страница 16

— Твоя идиотка принесла мне вашего сына. И ушла. Просто ушла. Сказала: "Мне он не нужен без Саввы". И хлопнула дверью.

У меня пересохло во рту.

— Что? — выдохнул я.

— Ты глухой? Я не сводница. Не спасатель. И точно не нянька. Этот ребёнок — не мой. Ира решила, что раз я старше и умнее, я разберусь. Но я разбираться не буду. Это — твой сын, Савва. Решай. И быстро.

Она говорила спокойно, но голос дрожал от ярости. Я смотрел на неё, потом на малого… и не мог вдохнуть. Как будто мир снова треснул. Снова этот ком стыда, вины, паники.

— Она… Ира ушла? — спросил я, будто идиот.

Кира кивнула.

— Не с тобой же она тут, надеюсь? И вы не решили скинуть ребенка на меня? — добавила с презрением.

— Нет. Не со мной. Мне она… Я не знаю.. Мне это всё — чужое. Глупое. Ошибочное. Я только… Я хотел… — я замолчал. Смотрел на сына. Маленького. Совсем чужого. Но моего. От той женщины, которую я имел, ради которой разрушил всё. А та, которую любил — стояла передо мной и смотрела, как на пустое место.

— Ты… ты его любишь? Матвей же тоже тебе не родной… — спросил я, глядя ей в лицо. — Мы ведь… Я думал о тебе, понимаешь?

Кира усмехнулась.

— Ты всегда думал только о себе, Савва. Это было твоё хобби. Но да, я любила. И тебя. И Матвея любила и люблю и буду. Только в отличие от тебя — по-настоящему. Без грязи.

— Я… Я люблю тебя, — сказал я почти шёпотом. — Сейчас. По-настоящему. Это всё — ошибка. Чудовищная. Я сожалею. Каждый день. Всё, что было с Ирой, — это… я даже описать не могу. Я просто был идиот. Прости меня, Кира. Пожалуйста.

Она замерла. Смотрела на меня так, будто решала — плюнуть или уйти. Потом кивнула на ребёнка.

— Твоя ошибка спит. На твоём диване. И теперь она дышит, ест, кричит и нуждается. Это не Ира, на нее как раз плевать. Это твой сын. И я не могу решать за тебя. Хочешь — забери. Хочешь — откажись. Только не тяни. И не надейся, что я снова подставлю плечо. Всё, Савва. Я своё плечо уже отдала. И себе его возвращаю. У меня один сын и другого мне не нужно, тем более вот так.

Она развернулась и пошла к двери.

— Кира, подожди… — шагнул я к ней.

Она обернулась.

— Не надо, Савва. Просто не надо. Не ври себе. Я — не вернусь. Я — не для того сейчас живу.

И ушла.

А я остался. Один. С тишиной. С бокалом, что так и остался стоять на полу. С сыном. Который был не виной, а следствием моей подлости. Моего выбора. Моего поражения.

***

Я вышла, не оборачиваясь.

Савва остался там, с переноской, с тем маленьким комочком, которого они с Ирой умудрились втолкнуть в эту жизнь как-то слишком легко и слишком быстро. А потом оба — разбежались. Как будто всё это — не на самом деле, как будто не живое, не настоящее. Не дыхание, не плач, не кровь маленького ребенка, принадлежавшая им обоим.

Я шла по лестнице, потому что в лифт заходить не хотелось — там пахло чужим потом, старым железом и чем-то ещё, от чего внутри поднималась тошнота. Ступени под ногами казались мягкими, как во сне. Я не чувствовала пальцев, не понимала, где начинаются мои плечи, и где заканчивается шея. Всё онемело. Как будто тело больше не моё. Только боль — тупая, тлеющая, прямо под рёбрами.

На улице было холодно. Ветер тянул за волосы и будто бил по щекам ледяной ладонью. Я засунула руки в карманы пальто и пошла, просто пошла. Куда — было неважно. Главное — подальше.

Телефон зазвонил, но я сбросила. Через десять шагов достала его сама, открыла список контактов. Нашла: Матвей. Мой сын. Единственное, что у меня получилось в этой жизни по-настоящему.

Нажала вызов. Он взял быстро.

— Мам, ты как? — голос был немного сонный или просто усталый.

Я сделала вдох. Потом другой. Слова застряли. Но надо было говорить.

— Сын… — начала тихо. — Слушай меня. Если твой отец тебе вдруг позвонит, напишет, выйдет на связь — и начнёт ныть про то, что этот ребёнок, мол, твой, что ты должен помочь, вмешаться, взять на себя… Не слушай его. Слышишь?

Пауза.

— Он уже не может мне написать. Я его заблокировал давно. После того, как ты рассказала… Ну, всё. А что, он что-то сделал? — голос стал жёстче. — Мам, что случилось?

Я остановилась у пешеходного перехода. Светофор мигал красным, но машин не было. Только ветер. И гул, гул, будто внутри.

— Сегодня… — выдохнула. — Ко мне в кабинет ворвалась Ира. С ребёнком. На руках. Орала, что Савва сказал, будто не нужна ему ни она, ни сын, что он уезжает. Что он "устал". Представляешь?

Он молчал.

— И знаешь, что она сделала? — продолжила я, и голос сорвался. — Она поставила ребёнка на мой стол. В переноске. И сказала: "Мне он не нужен без него. Ясно?". И ушла. Просто ушла. Вот так. На улицу. Без слёз даже. Только злость и истерика.

Светофор загорелся зелёным, но я не перешла. Стояла.

— Мать твою… — выдохнул Матвей. — Прости. Мам, ты в порядке?

Я вдруг рассмеялась. Глухо, безрадостно. Этот смех был не от веселья — он был как выдох, как способ не провалиться в слёзы.

— А ты как думаешь, Мот? — прошептала я. — Я в порядке? После всего? После того, как я увидела, как мой бывший муж стоит посреди квартиры, не зная, как подойти к своему собственному сыну? После того, как я понимаю, что эта девочка, которую ты когда-то выбрал, — не просто глупая, а пустая до страшного. И это пустота — теперь с руками и ножками, с глазами, и с дыханием. И его бросили. Просто бросили. И ты спрашиваешь — я в порядке?

— Мам… — только и сказал он.

— Нет, сын. Я не в порядке. Но я справлюсь. Потому что кто-то должен.

На той стороне улицы зажглась вывеска кафе. Я перешла. Пальцы дрожали.

— Ты не должен втягиваться. Не отвечай ему, если он пробьётся. Всё. Тебе не место в этом. У тебя своя жизнь. Слышишь?

— Слышу, — хрипло. — Мам, ты такая сильная… Но если тебе что-то будет нужно — я рядом. Всегда.

Я кивнула, хотя он не мог видеть.

— Я знаю, сын. Спасибо.

Я нажала «завершить» и спрятала телефон обратно.

В груди было жжение. В голове — вой. Но я шла дальше. Потому что, видимо, теперь это моя жизнь. Моя новая роль. Без иллюзий. Без Саввы. Без любви. Только — ясный взгляд. И страх за мальчика, который ничего не просил. А оказался — никому не нужным.

ГЛАВА 20

Кира

У меня всё ещё дрожали руки.

Нет, не от страха. Не от злости. От бессильной, пронзительной, дикой боли, которую некуда было деть. Боль не за себя — за ребёнка. Этого маленького мальчика, оставленного без шанса. Брошенного двумя идиотами, которым когда-то показалось, что они взрослые.

Воздуха не хватало. Хотелось бежать, сбрасывать с себя всё — запах его квартиры, тупую растерянность Саввы, его шатающуюся фигуру с бокалом виски и пустыми глазами.

— Прости, Кира, но я не знаю, что с ним делать... — эхом отозвались его слова в голове.

Ты — не знаешь?

Ты отец.

Ты и эта твоя... эта Ира, что свалила с ребёнком на руках, будто кефир в магазин сдать за акцию.

И теперь вы оба — "не знаете".

Я взяла телефон и долго смотрела на него. Нужно сделать это…нужно.

Набрала. Руки всё же дрожали.

— Дежурная часть, слушаю.

— Здравствуйте... Меня зовут Кира Романовна Мартынова... простите, Доронина. Я хочу сообщить, что ребёнок — грудной — остался в квартире с отцом, который находится в состоянии сильного алкогольного опьянения. Мать ребёнка исчезла, оставила младенца без присмотра. Судя по всему сбежала.

— Адрес?

Я продиктовала. Квартира Саввы.

— Вы кто ему?

— Я бывшая супруга отца ребёнка. Меня позвали, чтобы «разобраться», но я не имею к ребёнку никакого отношения. Мать малыша оставила его мне со словами «Что ей он не нужен…» Я не могу оставить это так. Это опасно. Ребёнок может пострадать.