Измена. На острие боли (СИ) - Снежинская Виктория - Страница 24

А я сидела в ванной комнате своей квартиры и смотрела на две полоски.

Две.

Полоски.

Руки дрожали так, что тест едва не упал в раковину. Я перечитывала инструкцию — раз, другой, третий. Может, ошибка? Брак? Неправильный результат?

Купила ещё три. Разных производителей.

Все — положительные.

Я опустилась на холодный кафельный пол. Прижала колени к груди. Смотрела на эти полоски — и не могла дышать.

Беременна.

Снова.

Через пятнадцать лет — снова.

Как это случилось — я знала.

Три недели назад. После поездки на кладбище. Мы приехали ко мне, сидели до рассвета, разговаривали. О прошлом, о будущем, о том, что было и что могло бы быть.

А потом — он поцеловал меня.

Не так, как под яблоней — осторожно, неуверенно. По-настоящему. С голодом, который копился пятнадцать лет.

Я не остановила его.

Не хотела останавливать.

Ночь была долгой. Мы заново узнавали друг друга — тела, которые изменились, шрамы, которых не было раньше, седину, морщины, следы времени.

И всё равно — это был он. Мой. Единственный.

Тот, кого я любила. Ненавидела. Потеряла. Нашла.

Мы не думали о последствиях. Не предохранялись. В сорок лет — какая разница? Шансы минимальны.

Но — две полоски.

Чудо? Наказание? Испытание?

Я не знала.

АЛЕКСАНДР

Она позвонила в шесть вечера.

— Приезжай. Нужно поговорить.

Её голос — странный. Не холодный, не тёплый. Другой.

— Что случилось?

— Приезжай.

Связь оборвалась.

Я бросил всё. Недописанные письма, недоделанные дела, недопитый виски. Выбежал из квартиры — той, которую снял после ухода от Элины. Прыгнул в машину.

Москва — в пробках. Праздничных, безнадёжных. Все ехали куда-то — к родным, к друзьям, к застольям.

Я — к ней.

Дорога заняла час. Шестьдесят минут — думать о худшем. Она передумала? Уезжает? Не хочет больше видеть меня?

Каждый вариант — как удар под дых.

Я не переживу — если потеряю её снова. Не теперь. Не после всего.

Она открыла дверь — бледная, с красными глазами.

— Что случилось?! — я схватил её за плечи. — Ты плакала?

— Нет. Да. Не знаю.

— Оксана, ты меня пугаешь.

Она отстранилась. Пошла в комнату. Я — за ней.

На столе — тесты. Четыре штуки. Все — с двумя полосками.

Я смотрел на них. Не понимал.

— Что это?

— Ты знаешь, что это.

Знал. Конечно — знал. Просто не мог поверить.

— Ты... беременна?

— Да.

Мир остановился.

Закрутился.

Взорвался.

— Как?! Когда?!

— Три недели назад. Ты — единственный. Других не было.

Она стояла передо мной — напряжённая, испуганная. Ждала — реакции, слов, приговора.

— Я... — голос сорвался. — Я не знаю, что чувствовать.

— Радость? Страх? Ужас?

— Всё вместе. И — ничего.

Тишина.

— Мне сорок лет, — сказала она. — Поздно. Опасно. После того, что было...

— Алёша.

— Да. Его сердце — врождённое. Может повториться.

— Или — нет.

— Или — нет. Но риск...

Я подошёл к ней. Взял за руки.

— Ты хочешь этого ребёнка?

Она молчала. Долго, мучительно.

— Не знаю, — прошептала наконец. — Боюсь. Боюсь хотеть.

— Почему?

— Потому что в прошлый раз — хотела. Всем сердцем. И — потеряла.

Слёзы текли по её щекам. Я вытирал их — ладонями, губами.

— Это — другой раз. Другие обстоятельства. Другие мы.

— А если...

— Нет «если». Мы справимся. Вместе.

ОКСАНА

Он держал меня.

Крепко, надёжно. Как тогда — в другой жизни. Как я мечтала — все эти пятнадцать лет.

— Я рядом, — говорил он. — Слышишь? Каждый день, каждую ночь. Каждый визит к врачу, каждое обследование. Ты не будешь одна. Никогда больше.

Я плакала.

Не от страха — от облегчения. От того, что он здесь. Что не сбежал. Что сказал — «вместе».

— А если ребёнок... — я не могла закончить.

— Тогда мы справимся с этим тоже. Вместе. Но пока — не думай о плохом. Думай о хорошем.

— О каком хорошем?

Он отстранился. Посмотрел мне в глаза.

— О том, что у нас будет семья. Настоящая. Та, которую у нас украли пятнадцать лет назад.

Семья.

Слово — забытое, страшное, желанное.

— Я не умею, — сказала я. — Быть семьёй. Никогда не было.

— Научимся. Оба. С нуля.

Он опустился на колени. Передо мной — во второй раз за эти недели.

— Оксана. Я любил тебя — всегда. Даже когда думал, что ненавижу. Даже когда верил, что ты мертва. Ты — единственная женщина, которая была — моей. По-настоящему.

Его руки — на моих. Тёплые, живые.

— Выходи за меня. Снова. По-настоящему.

Я смотрела на него. На этого человека, который причинил мне столько боли. Который — сам страдал не меньше.

— Мы уже женаты, — сказала я. — Формально. Развода не было.

— Тогда — обновим. Клятвы, кольца, всё. Как в первый раз. Только — лучше.

— Почему — лучше?

— Потому что теперь мы знаем. Цену потери. Цену лжи. Цену правды. Мы — не те дети, которые женились пятнадцать лет назад. Мы — взрослые. Битые. Но — живые.

АЛЕКСАНДР

Она молчала.

Долго — целую вечность. Я стоял на коленях, держал её руки и ждал.

Ждал приговора. Жизни или смерти.

— Да, — сказала она наконец.

Одно слово. Тихое, почти неслышное.

— Что?

— Да. Выйду. Снова. По-настоящему.

Я вскочил. Подхватил её — на руки, как тогда, когда носил через порог нашей первой квартиры.

— Саша! Поставь! Я тяжёлая!

— Не тяжелее, чем пятнадцать лет назад.

— Я постарела!

— И я. Мы — подходящая пара.

Она смеялась. Сквозь слёзы, сквозь страх, сквозь всё — смеялась.

Первый раз за долгое время — я слышал её смех.

Тот самый. Который помнил. Который снился.

Мой воробей.

Мой.

Наконец-то — мой.

ОКСАНА

Мы встретили Новый год вдвоём.

Без телевизора, без шампанского, без оливье. Просто — сидели у окна, смотрели на фейерверки и держались за руки.

— Двадцать шестой год, — сказала я. — Странно звучит.

— Будущее.

— Да. Будущее.

За окном — Москва взрывалась салютами. Люди кричали, пели, поздравляли друг друга.

А мы — молчали.

Потому что слова — не нужны. Когда рядом — тот, кто понимает без слов.

— Боишься? — спросил он.

— Да. А ты?

— До ужаса.

— Тогда мы — подходящая пара.

Он засмеялся. Обнял меня — крепко, так, что я чувствовала его сердце. Оно билось быстро, громко.

Как моё.

Как — наверное — то маленькое, которое только начинало биться внутри.

— С Новым годом, воробей.

— С Новым годом, великан.

Он замер.

— Ты помнишь.

— Всё помню. Каждый день, каждое слово, каждый поцелуй. Память — единственное, что у меня было. Там.

— Теперь — у тебя есть больше.

— Да. Теперь — есть.

АЛЕКСАНДР

Куранты пробили двенадцать.

Первого января две тысячи двадцать шестого года — мы целовались.

Долго, медленно. Не с голодом — с нежностью. С обещанием, которое не нужно произносить вслух.

Я буду рядом.

Всегда.

Что бы ни случилось.

— Нам нужно к врачу, — сказала она, когда мы оторвались друг от друга. — Как можно скорее.

— Завтра. Сегодня — отдыхаем.

— Я не смогу уснуть.

— Тогда будем не спать — вместе.

Мы легли на диван — она, прижавшись ко мне, я — обнимая её. Как раньше. Как тогда, в нашей маленькой квартире, когда мир был простым.

Мир не стал проще. Но — стал другим.

Лучше?

Не знаю.

Настоящим — точно.

ОКСАНА

Я не спала.

Лежала, слушала его дыхание — ровное, глубокое. Он уснул — впервые за недели, наверное. Спокойно, без кошмаров.