Разрешение на измену (СИ) - Бероева Валерия - Страница 27

Думал, что мы помиримся, ведь ей больше не на кого опереться в этот тяжёлый момент.

Но Маша сбросила мою руку и вскочила с кровати. Ткнула в меня пальцем, а потом яростно закричала:

— Ты! Это ты во всём виноват! Ты обманывал маму и меня! Она из-за тебя в больнице! Ненавижу!

Она схватила с кровати телефон и выбежала из комнаты. Через минуту я услышал, как хлопнула входная дверь.

Устало растёр руками лицо. Как же меня задолбал сегодняшний день!

И куда эта малолетняя дурёха отправилась, на ночь глядя? На вокзал? Ночевать с бомжами? К бабке поехала?

Где мне её искать?

А ведь Ира завтра спросит, где Маша…

И что я ей отвечу?

Медленно встал, сходил на кухню, выпил молока прямо из пакета и поехал к тёще. Наверняка Маша у неё. Подружки в городе нет, а больше ей податься некуда.

Но я ошибся…

В очередной раз…

Если честно, я не особенно рвался разыскивать дочь.

Пятнадцать лет, какие-то мозги уже должны быть в голове. Почему я должен за ней по всей Москве мотаться, как за маленькой?

Ну, увидела папу с другой девочкой, приревновала. Я же всё объяснил? Пусть и соврал, но она-то этого не знает?

Набирал дочь на телефоне снова и снова — «абонент не абонент», идите, папенька, лесом...

Не желала ни с кем разговаривать, моя красавица. Хоть бы матери позвонила…

К тёще приехал в полночь. Там уже все спали. Дверь мне открыл сонный тесть:

— Артём? Что-то случилось?

Он нахмурил брови в ожидании тревожных вестей. С весёлыми новостями по ночам не приезжают…

— Здравствуйте, Виктор Антонович. Маша у вас?

Уже догадался, что дочки здесь нет, но надо было окончательно в этом убедиться.

Кутаясь в безразмерный восточный халат, в коридор выплыла дородная тёща:

— Что случилось с Машей? Что ты сделал? Обидел её?

Тамара Андреевна, как всегда, «верила» в меня. Может, она с самого начала чувствовала, что я способен на гадкие поступки? Накаркала, зараза…

Вообще-то, это её дочь толкнула меня «налево», так что пусть ей мозги и промывает, а не мне.

— Добрый вечер, Тамара Андреевна! Ничего у нас не случилось, Маша просто где-то загулялась. Наверняка у подружки задержалась, а телефон разрядился.

— Хорошие же вы, родители! Двенадцать ночи, а у них дитя дома нет.

У вас что, семеро по лавкам? Ирка где? Почему за старшей не смотрит? Совсем на своей беременности помешалась? День дома сидит, не знает, где ребёнок шастает?

А вдруг наркотики, алкоголь, секс? По телевизору чего только не показывают. Может, Маша давно на игле сидит, а вам и дела нет? — негодовала тёща.

Бигуди на голове смешно прыгали, и я чуть не заржал от нарисованной её воображением фантасмагории. Похоже, от стресса и у меня кукуха слегка поехала.

— Всего хорошего. Позвоните, если Маша объявится, — поспешил распрощаться с семейством, пока меня тут не четвертовали.

Если тёща узнает, что Ира в больнице, а я загулял — мне не жить.

Либо своими руками придушит, либо порчу наведёт, и скончаюсь в муках. Эта старая ведьма на многое способна…

Приехал к Чильцовым. В доме никого не было. Значит, из поездки ещё не вернулись.

Не знал, куда ещё податься. Обзванивать морги, больницы? Писать заявление в полицию, что пропала дочь?

Нет, пока рано паниковать. Надеюсь, утром эта бестолочь сама объявится.

В три часа ночи приехал домой, хлопнул пару рюмок коньяка и завалился спать, как был, в свитере и брюках.

Не уснул, а провалился в преисподнюю: снились кошмары, я вертелся в кровати, то мёрз, то плавился от жары.

В семь часов очнулся от забытья и понял, что не хочу возвращаться в реальность.

Было откровенно страшно вставать.

Я не знал, что готовит мне грядущий день, но ничего хорошего — это точно.

Кое-как дополз до ванной. Во рту было сухо, как в пустыне Гоби, и противно, словно накануне объелся овечьим дерьмом.

Коньяк на голодный желудок — такое себе лекарство…

Не пейте, не помогает…

Почистил зубы, побрился, принял душ. Попил воды прямо из-под крана. В кухню было идти лень.

Вспомнил, как Ира всегда наливала мне стакан воды и ставила на тумбочку вместе с таблеткой от головной боли, если приходил вечером пьяный.

Никакого скандала. Ни слова упрёка. Только забота и участие.

А утром могла ещё и пошутить:

«Ну как, Тёмочка, твоя головушка? Не звенит?»

Интересно, как меня, пьяного, встретила бы Стоцкая?

Наверняка на порог не пустила.

А, может, на следующий день оставила с дочерью, а сама укатила на всю ночь в клуб бухать и веселиться с подружками.

В этом она вся… Стерва…

Поехал на работу, чтобы отпроситься у Савельева.

Шеф мне благоволил. Работал я в конторе с самого основания фирмы, и Валерий Семёнович ценил такую преданность делу и компании.

Пока коллектив был небольшой, мы часто отмечали вместе праздники, приводили на корпоративы жён и детей, выезжали на природу, дружили семьями.

Ира очень нравилась жене Савельева — Анне Петровне. Та сразу выделила мою Ри за скромное обаяние и прониклась к ней материнской любовью.

Они часто созванивались, встречались, ходили вместе по магазинам. Мы даже на дачу к Савельевым иногда выезжали, нас всегда были рады видеть.

Думал, что Валерий Семёнович сам мне предложит взять отпуск, когда узнает, что Ира родила и находится в больнице.

Но шеф в этот день впервые за все годы нашего знакомства холодно со мной поздоровался, а потом начал неприятную беседу:

— Хорошо, что зашли, Артём Сергеевич. Я уж сам хотел вас вызвать для разговора.

Я напрягся: по имени-отчеству и брови сдвинул — не к добру.

— А что случилось, Валерий Семёнович? Какие-то проблемы? — сдержанно поинтересовался, лихорадочно припоминая, в каком проекте мог совершить ошибку.

— Это у тебя проблемы, Артём Сергеевич. И довольно большие, — посмотрел мне в глаза Савельев и подвинул чистый лист бумаги…

Глава 24

Ирина

Очнулась я в больнице.

Голова кружилась, перед глазами плыло, болело всё тело, но сильнее всего правая нога. Её просто разрывало от боли.

Я сжала зубы, чтобы не закричать. И тут почувствовала схватку.

Рожавшая женщина ни с чем не перепутает эту боль.

«Господи, я рожаю? Мне же рано, ещё три месяца ходить…

Малыш, сыночек, не надо! Посиди ещё немножечко, подрасти. Ты же не выживешь…»

Слёзы покатились по щекам. Над головой закружилась лампа с круглыми светодиодами.

Я в операционной? В руку воткнута капельница.

Надо мной склонилось лицо пожилого мужчины в шапочке с утятами, маске и очках:

— Ира, вы меня слышите?

— Да… Да… Слышу… — язык еле ворочался. Казалось, что его обкололи новокаином и он совершенно меня не слушается. Голос был хриплый, чужой, словно я болела ларингитом.

— Ирина, мы сейчас вас прооперируем, будем делать кесарево сечение.

Вам перелили кровь, была большая кровопотеря.

Готовы немного поспать? — доктор улыбнулся, а глаза остались серьёзными.

Сколько горя они повидали на своём веку…

Я с трудом подняла руку и вытерла бегущие слёзы:

— Да… Готова…

Мне надели на рот и нос маску, анестезиолог сказал:

— Считайте до десяти, — и мир закружился, как волчок.

«Боженька, спаси моих детей…» — была последняя мысль, которую запомнила.

Второй раз пришла в себя уже в палате реанимации.

Высокая кровать, изголовье приподнято, в руке капельница, на правой ноге то ли гипс, то ли бандаж — под одеялом не видно.

Рядом стоит такая же пустая кровать.

Аппараты искусственного дыхания, кислород, другие приборы. Мне на палец надета "прищепка", фиксирующая дыхание и сердцебиение и выводящая показатели на монитор.

За стеклянной стеной стоит стол. За ним сидела девушка — дежурный доктор и печатала на компьютере. Увидела, что я повернула голову и тут же зашла в палату: