Запретный плод. Невеста в залоге (СИ) - Смит Альма - Страница 27

На улице совсем стемнело. Я шла по знакомым улицам, и впервые за долгое время я не чувствовала за спиной чужого взгляда. Я была одна. Совершенно одна. И в этом одиночестве была не только тоска. Была и странная, пугающая полнота. Я была хозяйкой своей судьбы. Со всеми ее разбитыми осколками и этим тяжелым, двусмысленным подарком от дьявола, с которым у меня больше не было никаких счетов.

Начиналась новая глава. И на этот раз авторством была только я.

Глава 24. Решение

Конверт с ключами и документами пролежал на моем столе неделю. Я не открывала его снова. Он просто лежал там, как неразорвавшаяся бомба, как последняя связь с миром, который я пыталась забыть. Я ходила на работу, училась на курсах, возвращалась в свою маленькую комнату и видела его. Он не давил. Он просто был. Напоминанием. О том, что прошлое не отпускает просто так. О том, что даже самое искреннее бегство не отменяет последствий.

Я стала спать хуже. Не кошмары, а беспокойные, обрывочные сны, в которых я блуждала по бесконечным пустым коридорам незнакомой квартиры, а в конце каждого коридора была дверь, за которой кто-то плакал. То ли Макс. То ли я сама. Просыпалась с сухим ртом и тяжестью на сердце.

Я поняла, что не могу просто игнорировать это. Игнорирование — это тоже форма вовлеченности. Пока этот конверт лежит у меня, я все еще в игре. В его игре. Даже если он сам уже вышел из нее. Мне нужно было принять решение. Взять или выбросить. И это решение должно было быть окончательным.

В одну из суббот, когда за окном лил бесконечный осенний дождь, я взяла конверт, ключи и поехала по адресу, указанному в документах. Мне нужно было увидеть это место. Понять, что именно он пытался мне дать. И, возможно, понять, почему я так отчаянно не хочу этого брать.

Район был тихим, историческим, но без пафоса новодела. Старый, добротный дом с высокими потолками и шпилем. Я вошла в подъезд — чистый, отреставрированный, с лепниной на потолке. Квартира была на четвертом этаже. Я вставила ключ в тяжелую дубовую дверь, повернула. Дверь открылась бесшумно.

Я замерла на пороге. Это была не пустая коробка для сделок с недвижимостью. Это был… дом. Полностью, до последней ложки, обставленный и готовый к жизни. В прихожей висело зеркало в старинной раме, стояла вешалка. Я прошла дальше, в гостиную. Высокие окна с видом на тихий внутренний двор-сад. Книжные полки, частью уже заполненные книгами — классикой, современной прозой, несколькими альбомами по искусству. Диван, кресла, торшер, ковер. Все в спокойных, нейтральных тонах — серый, бежевый, темно-синий. Ничего вычурного. Ничего, что кричало бы о деньгах. Это был вкус. Его вкус. Сдержанный, безупречный, мужской.

Я прошла на кухню — просторную, функциональную, с современной техникой, но без блеска. В шкафах стояла посуда, простой фарфор, стеклянные бокалы. В холодильнике было пусто, но чисто.

Спальня. Большая кровать с темным деревянным изголовьем, два прикроватных столика, платяной шкаф. И вид из окна — на крыши старых домов и купол церкви вдали. Тишина здесь была абсолютной, несмотря на центр города.

Я стояла посреди этой гостиной и чувствовала, как меня охватывает не ярость, а что-то более страшное — тоска. Тоска по той стабильности, по тому покою, который исходил от этих стен. По той жизни, которая могла бы быть… если бы не было той роковой встречи, того долга, всей этой кровавой каши из страсти, манипуляций и предательства.

Он не просто купил квартиру. Он обставил ее. Он думал о том, какие книги я могла бы читать. Какая посуда мне понравится. Он создал не просто актив. Он создал убежище. Для меня. Последний жест, в котором смешались его вина, его уважение и… что-то еще. Что-то, о чем я боялась думать.

Я села на диван, уставившись в окно. Дождь стучал по стеклу. В этой тишине, в этом тепле, моя собственная комната в спальном районе казалась каморкой, клеткой. А здесь… здесь была свобода другого рода. Свобода от вечной экономии, от страха перед очередным счетом, от необходимости терпеть соседей за стеной. Это была свобода, купленная им. И в этом был порочный круг.

Я не могла принять это. Потому что принять — значило простить. Не ему. Себе. Признать, что все, через что я прошла, все страдания, все падения — имели какую-то цену. И цена эта — две комнаты в центре. Это превращало мою боль в товар. А меня — в проститутку, которая в итоге хорошо устроилась.

Но и выбросить это… уничтожить ключи, разорвать документы, забыть адрес… Это тоже было бы жестом. Жестом гордости, принципа, которым он, наверное, даже восхитился бы. Но это был бы жест в его систему координат. Я бы снова играла по его правилам — либо беря, либо отказываясь. А он, даже уехав, оставался бы судьей, раздающим оценки: «молодец, не поддалась на искушение».

Я встала и начала ходить по квартире. Касалась корешков книг, гладила холодный мрамор столешницы на кухне. Я представляла, как могла бы жить здесь. Просыпаться под этот тихий свет из окон. Готовить кофе на этой кухне. Читать вечерами на этом диване. Без страха. Без нужды. Одна.

И вдруг я поняла. Осознание пришло не как озарение, а как медленно проступающая картина. Я не хотела быть одной. Не в смысле — с мужчиной. Я хотела быть собой. Не той, кем он пытался меня сделать. Не той, кем я стала в борьбе с ним. А той, кто выберет сам. Не между принятием и отказом. А поверх этого выбора.

Мне не нужна была его квартира. Но мне нужен был шанс. Шанс, который он, в своем чудовищном эгоизме, мне все-таки дал. Не деньги. Не недвижимость. А возможность не начинать с абсолютного нуля. С черной отметки. Возможность перепрыгнуть через несколько лет каторжного труда и сэкономить то самое время, которое он у меня украл.

Принять это — не значило простить его. Это значило простить себе слабость, которая была тогда, и использовать силу, которая есть сейчас. Использовать этот подарок не как плату за боль, а как инструмент. Инструмент для своей, настоящей жизни.

Решение созрело во мне тихо и твердо. Я не буду здесь жить. Эта квартира, вся пропитанная его присутствием, его выбором, его вкусом, будет давить на меня. Она всегда будет его. Даже если документы будут на меня.

Я возьму то, что по праву можно взять — возможность. Я продам эту квартиру. Через надежного риелтора, анонимно, без всякой связи со мной. А на вырученные деньги… я куплю себе что-то свое. Не в центре. Может, даже не в этом городе. Маленькую, скромную, но свою. Или вложу в образование, в собственное дело. То, что буду решать я.

Это будет не его подарок. Это будет репарация. Военные контрибуции победителю. А я чувствовала себя победителем в этой войне, которая нас обоих искалечила. Я выжила. Он — сдался. Уехал. Оставил поле битвы. И трофеи на нем по праву принадлежали мне.

С этим решением пришло странное спокойствие. Я в последний раз обвела взглядом комнату, взяла ключи и документы и вышла, плотно закрыв за собой дверь. Я не прощалась с этим местом. Я просто закрывала одну дверь, чтобы открыть другую.

На следующий день я начала действовать. Нашла через знакомых проверенного риелтора, объяснила ситуацию минимально — наследство от дальнего родственника, без лишних вопросов. Документы были чисты, продажа пошла быстро. Квартира в таком районе и в таком состоянии ушла за огромную по моим меркам сумму. Деньги легли на вновь открытый счет в банке, о котором не знал никто.

И вот тогда я совершила второй, главный поступок. Я взяла небольшой часть этих денег, села на поезд и поехала в Липецк, к родителям. Я не была дома больше года. Связь поддерживала скудную, отговариваясь занятостью и учебой. Я боялась их взглядов, вопросов, боялась, что они увидят, как я изменилась, как постарела изнутри.

Они встретили меня с радостью и тревогой. Мама, сразу заметившая мою худобу и новые морщинки у глаз, не стала расспрашивать за столом. Вечером, когда отец ушел смотреть телевизор, мы остались с ней на кухне.

— Доченька, что случилось? — спросила она просто, положив свою теплую, шершавую руку на мою.