Обезьяна – хранительница равновесия - Мертц Барбара - Страница 5

– О, мы опоздали на чай? – спросила я, протягивая ему зонтик, плащ и шляпу.

– Да, мадам. Профессор начинает выходить из себя. Если бы мы были уверены, что мистер Рамзес с вами, то не волновались бы.

– Прошу прощения, что забыл сообщить вам, – бросил Рамзес, добавляя свою шляпу к куче одежды, которую держал Гарджери.

Если он и хотел пошутить, то Гарджери не обратил на это внимания. Он вместе с нами участвовал в нескольких приключениях и получал от этого огромное удовольствие. Теперь он считал себя ответственным за нас и дулся, если его не держали в курсе наших дел. Угрюмый дворецкий – ужасное неудобство, но, по-моему, не такая уж высокая цена за преданность и привязанность.

Поняв намёк Гарджери, мы вошли прямо туда, не переодеваясь[25], и увидели остальных, собравшихся за чайным столом. Мой преданный муж встретил меня хмурым взглядом.

– Ты чертовски поздно пришла, Пибоди. Что тебя задержало?

Никто из нас не любит, когда нам прислуживают в семейном кругу, поэтому Нефрет взяла на себя заботу о чайнике. На ней красовалось одно из вышитых египетских одеяний, которые она предпочитала носить в неформальной обстановке, а золотисто-рыжие волосы были завязаны сзади лентой.

Строго говоря, она была не нашей приёмной дочерью и даже не нашей подопечной, поскольку годом ранее достигла совершеннолетия и – благодаря настойчивым требованиям моего дорогого Эмерсона о соблюдении прав этой молодой женщины – теперь управляла состоянием, унаследованным от деда[26]. Однако других родственников у неё не было, и она стала нам с Эмерсоном так же дорога, как родная дочь. Ей было тринадцать, когда мы спасли её из далёкого нубийского оазиса, где она жила с рождения[27], и ей было нелегко приспособиться к условностям современной Англии.

Мне тоже было нелегко. Порой я задавалась вопросом, почему Небеса благословили меня двумя самыми трудными детьми, какие только могут появиться у матери. Я не из тех женщин, кто воркует над младенцами и обожает малышей, но осмелюсь утверждать, что Рамзес измотал бы любую мать; в одних вопросах он был до умопомрачения развит, а в других – ужасающе нормален. (Нормальное поведение маленького мальчика подразумевает изрядное количество грязи и полное пренебрежение собственной безопасностью.) И стоило мне решить, что Рамзес уже миновал худший этап, появилась Нефрет – поразительно красивая, чрезвычайно умная и постоянно критикующая общепринятые нормы. Девушка, бывшая верховной жрицей Исиды в обществе, где жители ходят полураздетыми, вряд ли могла бы благосклонно отнестись к корсетам[28].

По сравнению с ними третий молодой человек был приятным контрастом. Случайный наблюдатель мог бы принять его и Рамзеса за близких родственников: такая же смуглая кожа и волнистые чёрные волосы, такие же тёмные глаза с длинными ресницами. Но сходство являлось совершенно случайным: Давид, внук начальника наших рабочих, Абдуллы, был ближайшим другом Рамзеса и важной частью нашей семьи с тех пор, как переехал жить к брату Эмерсона[29]. Он был неразговорчив – возможно, потому, что ему было трудно вставить слово в нашем присутствии. Ласково улыбнувшись, он пододвинул пуфик мне под ноги и поставил на столик рядом с моим локтем чашку чая и тарелку с бутербродами.

– У тебя усталые глаза, – окинула я его взглядом. – Ты что, работал над чертежами для тома о Луксорском храме при искусственном освещении? Я же тебе много раз говорила, что не стоит…

– Перестань суетиться, Пибоди, – рявкнул Эмерсон. – Ты только и ждёшь, чтобы он заболел и предоставил тебе возможность пичкать его своими ядовитыми лекарствами. Пей свой чай.

– Я и так пью, Эмерсон. Но Давид не должен…

– Он хотел закончить до нашего отъезда в Египет, – перебила Нефрет. – Не беспокойтесь о его зрении, тётя Амелия, последние исследования показывают, что чтение при электрическом свете не вредит зрению.

Она говорила с авторитетом, который, надо признать, был оправдан её медицинским образованием. Получение этого образования само по себе стало нелёгким испытанием. Несмотря на яростные возражения своего (мужского) медицинского факультета, Лондонский университет наконец-то открыл женщинам доступ к учёности, но другие крупнейшие университеты продолжали отказывать им, и трудности с получением клинической практики оставались почти такими же сильными, как и столетие назад. Нефрет, однако, добилась этого благодаря помощи преданных своему делу женщин, основавших в Лондоне женский медицинский колледж и вынудивших часть больниц допускать студенток в палаты и анатомические кабинеты. Она пару раз упоминала о продолжении учёбы во Франции или Швейцарии, где (как ни странно это покажется британцу) предубеждения против женщин-врачей были не столь сильны. Но, думаю, ей не хотелось расставаться с нами: она обожала Эмерсона, превращавшегося в её маленьких ручках в мягкую глину, а с Рамзесом они были действительно как брат и сестра. Другими словами – в самых лучших отношениях, если не считать случаев, когда грубили друг другу.

– Почему ты так по-дурацки нарядился? – спросила она, с презрительным весельем разглядывая элегантно одетую фигуру Рамзеса. – Помолчи, дай мне угадать. Там была мисс Кристабель Панкхёрст.

– Ещё бы не догадаться, – отпарировал Рамзес. – Ведь ты отлично знала, что она там будет.

– Какое отношение мисс Кристабель имеет к одежде Рамзеса? – с подозрением поинтересовалась я.

Сын повернулся ко мне:

– Слабая попытка пошутить со стороны Нефрет.

– Ха! – фыркнула Нефрет. – Уверяю тебя, дорогой мальчик, ты не сочтёшь это шуткой, если продолжишь поощрять девушку. Мужчины, похоже, находят подобные победы забавными, но она очень решительная молодая женщина, и тебе не отделаться от неё так же легко, как от остальных.

– Боже правый! – воскликнула я. – От каких ещё остальных?

– Ещё одна шутка, – поспешно вскочил Рамзес. – Пойдём, Давид, составишь мне компанию, пока я переоденусь. Поговорим.

– Насчёт Кристабель, – пробормотала Нефрет приторным тоном.

Рамзес был уже на полпути к двери. Последняя «шутка» переполнила чашу его терпения; он остановился и обернулся.

– Если бы ты была на демонстрации, – протянул он, тщательно подбирая слова, – то сама могла бы понаблюдать за моим поведением. У меня сложилось впечатление, что ты собиралась прийти.

Улыбка Нефрет померкла.

– Э-э… у меня появилась возможность присутствовать при интересном вскрытии.

– Сегодня днём тебя не было в больнице.

– Какого чёрта…– Она взглянула на меня и закусила губу. – Нет. Я вместо этого пошла гулять. С подругой.

– Как мило, – сказала я. – Вот почему у тебя такой красивый румянец на щеках. Свежий воздух и физические упражнения! Нет ничего лучше!

Рамзес развернулся и вышел из комнаты, Давид последовал за ним.

К тому времени, как мы собрались на ужин, они уже помирились. Нефрет была на редкость любезна с Рамзесом, как всегда после их ссор. А Рамзес – на редкость молчалив, что с ним случалось редко. Он предоставил мне описать демонстрацию, что я и сделала со свойственными мне живостью и лёгким подшучиванием. Однако мне не дали закончить, потому что Эмерсон не всегда ценит мои шутки.

– В высшей степени недостойно и вульгарно, – проворчал он. – Бить констеблей по голове плакатами, грубо врываться в дом! Ромер – законченный осёл, но я не могу поверить, что подобное поведение служит твоему делу, Амелия. Тактичное убеждение гораздо эффективнее.

– Ты прекрасно умеешь говорить о такте, Эмерсон, – возмущённо ответила я. – Но кто прошлой весной бестактно сбил с ног двух констеблей? Чьи бестактные замечания директору Ведомства древностей привели к тому, что нам отказали в разрешении на поиски новых гробниц в Долине Царей? Кто…

Голубые глаза Эмерсона сузились до щёлок, а щёки побагровели. Он глубоко вздохнул, но, прежде чем успел разразиться громогласной отповедью, Гарджери, Нефрет и Давид заговорили одновременно: