Обезьяна – хранительница равновесия - Мертц Барбара - Страница 85

Единственным, кто не участвовал в беседе, был Давид. Он, как правило, и без того говорил очень мало, поскольку был слишком вежлив, чтобы перебивать — а это порой единственный способ присоединиться к нашим разговорам; но раньше его улыбка выдавала интерес. Теперь же он сидел, словно скелет на пиру[210], ковыряясь в тарелке. Признаюсь, я испытала облегчение, когда сэр Эдвард и Нефрет увели его в комнату для фотографий.

Остальные принялись за работу, и было очень приятно вернуться к знакомым делам. Эмерсон что-то бурчал и бормотал над своим дневником раскопок, время от времени прерываясь, чтобы попросить меня или Рамзеса проверить какие-либо детали. Рамзес, чья рука почти пришла в норму, что-то набрасывал в своём блокноте, а я снова обратилась к «Книге Мёртвых», как её (ошибочно, но удобно) называют[211].

Любой учёный признает, что религиозные тексты сложны. Они содержат ряд слов, которых не найдёшь в общепринятом словаре. В моём их точно не было! Я вела список неизвестных слов, собираясь расспросить о них Уолтера. И этот список нынче занимал несколько листов. Я хмуро разглядывала один из них, когда Рамзес встал, потянулся и наклонился над моим стулом.

– По-прежнему взвешивание сердца? – спросил он. – Ты работала над этим вчера. У тебя какие-нибудь трудности?

– Вовсе нет, – ответила я, переворачивая лист. Я намеревалась улучить подходящий момент и побеседовать с Уолтером о своих трудностях, но не могла заставить себя обратиться за помощью к Рамзесу. Слабость характера, признаюсь, но никто не идеален.

– Эта сцена меня завораживает, – объяснила я. – Сама по себе эта концепция весьма примечательна для языческой культуры, никогда не знавшей учения истинной веры.

Рамзес развернул стул и уселся верхом, положив руки на спинку.

– Полагаю, ты имеешь в виду христианство.

Проклятье, подумала я. Мне абсолютно не хотелось вступать в теологическую дискуссию с Рамзесом. Он рассуждал как иезуит[212], а его взгляды, унаследованные от отца, были пугающе неортодоксальными.

Он принял мой ответ как должное и продолжил:

– Идея о том, что человек будет судим Богом или божеством, чтобы определить, достоин ли он вечной жизни, не является уникальной для христианства. В некоторых отношениях мне больше нравится египетская версия. Никто не зависел от произвольного решения какой-то одной сущности…

– Которая всё знает и всё видит, – перебила я.

– Допустим, – сжал Рамзес губы в подобии улыбки. – Но египтяне позволяли умершему мужчине или женщине формально предстать перед судом, с божественным судом присяжных, судебным хроникёром и ещё одним судьёй, который следил за равновесием. И результат неблагоприятного решения был более милосердным, чем в христианской версии. Вечно гореть в аду хуже, чем быстро погибнуть в пасти…

Он замолчал, глядя на фотографию.

– Амнет, Пожирательницы Мёртвых, – услужливо подсказала я.

– Да, – кивнул Рамзес.

– Что ж, дорогой, ты высказал несколько интересных мыслей, которые я с удовольствием обсужу с тобой в другой раз. Уже поздно. Почему бы тебе не поспешить и не сказать остальным, чтобы они остановились? Нефрет пора спать.

– Да, – повторил Рамзес. – Спокойной ночи, матушка. Спокойной ночи, отец.

Эмерсон что-то нечленораздельно проворчал.

После ухода Рамзеса я просмотрела сообщения, доставленные в тот день. Пришлось согласиться с Эмерсоном: Луксор становился слишком популярным. Можно было бы — при желании — проводить каждый день с утра до вечера, праздно вращаясь в свете. Записки от различных знакомых, приглашавших нас на обед, чай и ужин, несколько рекомендательных писем от людей, которых я встречала раз-другой, а также от тех, с кем я вообще не встречалась и не намеревалась в будущем. Единственным интересным моментом оказалось письмо от Кэтрин, в которой она сообщала, что планирует посетить школу Сайиды Амин на следующий день, и спрашивала, не хочу ли я составить ей компанию.

Я сказала об этом Эмерсону, склонившему голову над разложенными на столе заметками.

– Мне действительно следует поехать, Эмерсон. План Кэтрин основать школу заслуживает поддержки, а я не очень-то ей помогала.

– Можешь ехать, если возьмёшь с собой Рамзеса и Давида. – Через мгновение Эмерсон добавил: – И Нефрет.

Мой бедный милый Эмерсон так простодушен и предсказуем!

– И оставить тебя одного? – спросила я.

– Одного? Когда рядом двадцать наших людей, несколько сотен клятых туристов и вся свита Дэвиса?

– В Долине существуют отдалённые уголки, куда туристы никогда не добираются, Эмерсон. А там много пустых гробниц и опасных расщелин.

Эмерсон бросил ручку на стол и откинулся на спинку стула. Потрогав ямочку на подбородке, он устремил на меня насмешливый взгляд голубых глаз.

– Право, Пибоди, ты же не думаешь, что я мог бы совершить такую глупость — тайно скрыться, чтобы подстрекнуть кого-нибудь устроить мне засаду?

– Но так уже не раз случалось.

– Я стал старше и мудрее, – провозгласил Эмерсон. – Нет. Есть более разумные способы действовать. Вот что я тебе скажу, Пибоди: отложи Кэтрин ещё на день-два, и мы займёмся теми мерзавцами, которые убили девушку.

Они также похитили его сына и Давида и напали на Нефрет, но именно ужасная смерть молодой женщины побудила Эмерсона к действию. Он старается скрыть свою мягкую сторону, но, как и все истинные британцы[213], готов на всё, чтобы защитить беззащитных или отомстить за них.

– Что ты задумал? – спросила я.

– Мы до сих пор не знаем настоящих мотивов этого дела. Папирус – единственная надёжная улика, которая у нас есть. Мы никогда не исследовали эту версию. Если нам удастся выяснить, откуда он взялся, мы, возможно, сможем установить личность последнего владельца.

– Берта, – пожала я плечами.

– Чёрт возьми, Пибоди, мы не знаем, так ли это. Мы изобрели красивую версию, но нет никаких доказательств, что она виновна. Сети же…

– Ты всегда его подозреваешь. Но доказательств его вины тоже нет.

–А ты всегда защищаешь этого ублюдка! Я намерен получить эти доказательства. Я уже наводил справки, но только о Юсуфе. Я не упоминал о папирусе. Он изначально происходил из Фив, так что, должно быть, прошёл через руки одного из луксорских торговцев. Мохаммед Мохассиб – наиболее вероятный кандидат. Он занимается этим бизнесом уже тридцать лет, и через его руки прошли лучшие древности, когда-либо обнаруженные в фиванских гробницах. Ты же слышала, что Картер упоминал о нём на днях. Может ли быть совпадением, что он попросил о встрече со мной?

– Не с тобой, Эмерсон. Со мной.

– Одно и то же. Я покажу ему папирус и пообещаю неприкосновенность и вечную дружбу, если он даст нам полезные сведения. Мы уедем из Долины пораньше и направимся в Луксор.

Почти всю ночь я спала мирно и крепко. Ближе к рассвету меня разбудил пронзительный крик.

Не было никаких сомнений, откуда он взялся и кто его издал. Даже Эмерсон подскочил с кровати. Конечно же, он тут же споткнулся о свои ботинки, которые по неосторожности оставил на полу, так что я оказалась второй из появившихся на месте происшествия.

Первым был Рамзес. В комнате было совсем темно, но я узнала его очертания. Он стоял у кровати Нефрет, глядя сверху вниз.

– Что такое? – закричала я. – Почему ты здесь стоишь? Что случилось?

Рамзес обернулся. Я услышала чирканье спички. Пламя вспыхнуло и разгорелось, когда он поднёс её к фитилю лампы.

К этому времени собрались и все остальные. Никогда ещё я так не радовалась, что настояла на том, чтобы у всех были приличные ночные наряды. Все были более или менее одеты, даже Эмерсон, хотя изрядная часть его тела оставалась открытой[214]. Сэр Эдвард не стал тратить время, облачаясь в халат, но на нём была изящная голубая шёлковая пижама.