Демон Жадности. Книга 6 (СИ) - Розин Юрий - Страница 8

Ко мне повернулись сначала несколько ближайших лиц, потом десятки. Их глаза смотрели с недоумением и зарождающимся, жадным интересом. Кто-то из уже обращенных фанатиков, прошедших через кабинет Инолы, тут же горячо подхватил:

— Он прав! Мы должны сами поддерживать в себе пламя!

— Говори же, брат! Дай нам сил и указаний в этот час испытания!

Ко мне начали подтягиваться, образуя тесный, дышащий одним порывом круг. Даже некоторые из белых стражей повернули головы. Я взобрался на груду обломков, что когда-то было массивным камином, возвышаясь над ними, как трибун над толпой.

— Мы отреклись от своих богатств! От комфорта! От всей нашей прошлой, греховной жизни! — провозгласил я, обводя их взглядом, стараясь встретиться глазами с как можно большим числом слушателей. — Но это был лишь первый, самый легкий шаг. Истинное, полное очищение — это отречение от самой цивилизации, что породила и вскормила всю эту скверну!

Я видел, как они замерли, ловя каждое мое слово. Их критическое мышление было полностью убито, разум представлял собой чистый, податливый лист, готовый принять любую, даже самую безумную идею, если она подавалась с должной уверенностью.

— Представьте себе мир, — продолжал я, намеренно понизив голос до доверительного, заговорщического шепота, который заставлял их инстинктивно наклоняться ближе. — Мир без этих каменных грогородов. Без этих душных гнезд тщеславия, порока и вечной суеты. Человек должен жить в полях, под открытым, чистым небом! Дышать свежим ветром, а не спертой пылью чужих грехов!

— Но… брат… — робко, почти испуганно спросил кто-то с задних рядов, — как же мы будем защищаться от стихий? От небесных странников? Без стен мы будем беззащитны…

— Защищаться? — я изобразил крайнее удивление, как будто он задал самый святотатственный вопрос. — Истинная, неколебимая вера — вот лучшая и единственная защита праведника! А если суждено умереть от ливня или когтей голодного зверя — значит, такова Воля Небес! Это будет чистая, праведная смерть, а не медленное, позорное гниение в каменной тюрьме города, в окружении собственных пороков!

По толпе прошел одобрительный, нарастающий гул. Идея была абсолютно абсурдной, самоубийственной с практической точки зрения, но именно своей крайностью, своим вызовом всему привычному укладу она захватывала их воспаленное, лишенное ориентиров воображение.

— И это еще не все! — я воздел руки к потолку, будто призывая само видение свыше. — Мы должны отречься от любого ремесла, что создает нечто большее, чем необходимое для самого примитивного выживания! Гончар, что лепит простой кувшин лишь для того, чтобы напиться воды, — праведник! Но тот, кто украшает этот кувшин резными узорами, — грешник, ибо порождает семя тщеславия! Кузнец, кующий мотыгу для возделывания земли, — святой! Но кузнец, создающий меч, даже для защиты, — служит насилию и убийству! Мы должны вернуться к истокам, к палкам и шкурам диких зверей! Только так мы окончательно сбросим с себя оковы тысячелетий греховного прогресса!

Я нес абсолютный, несвязный бред. Цивилизация, отброшенная на уровень пещерных людей, под постоянной угрозой голода, хищников и болезней.

Даже сама Церковь Чистоты, со своим строгим аскетизмом, все же опиралась на инфраструктуру Империи, на свою жесткую организацию, на качественное оружие и доспехи. Они бы ни за что не позволили себе заявлять нечто подобное на своих проповедях.

Но для моих слушателей это было не утопическое безумие, а божественное откровение.

— Да! — кричали они, их глаза горели слепым восторгом. — Долой города! Долой ремесла!

— Палка… это так просто… так чисто! В этом есть истина!

— Он гений! Он видит корень зла дальше и яснее всех!

Я видел, как даже некоторые из белых стражей, стоявших по периметру, коротко переглядывались. Не с осуждением или гневом, а с легким, профессиональным недоумением, смешанным с искренним уважением.

Для них я превращался в сверх-фанатика, в святого юродивого, чье рвение и радикализм превосходили все их ожидания.

Ко мне уверенно подошел седовласый полковник, тот самый, что публично признал меня ранее. Он смотрел на меня с неподдельным благоговением, как на живую реликвию.

— Брат… твои слова… они открывают мне глаза на истинный масштаб очищения. Я думал, что уже понял суть учения, но ты показываешь его подлинную, пугающую глубину. Ты — пророк, ниспосланный нам свыше, чтобы вести паству дальше.

Я скромно опустил голову, изображая смирение перед высшей волей.

— Я лишь пустой сосуд, брат. Воля Небес течет через меня, как вода через ручей. Я лишь рад, что могу донести ее свет до ваших сердец.

Моя отчаянная ставка сработала. В течение следующего часа я стал настоящим центром всеобщего внимания. Ко мне подходили, задавали уточняющие вопросы, просили разъяснить ту или иную деталь моего «учения».

Я отвечал им всем с тем же фанатичным блеском в глазах, каждый раз закручивая мои идеи еще туже, доводя их до полного, абсолютного абсурда. Они слушали, раскрыв рты, ловя каждое мое слово, как манну небесную.

Я стал для них вторым, домашним пророком. Не заменой Иноле — пока нет, ее авторитет был пока непререкаем. Но я стал незаменимым, пламенным интерпретатором, тем, кто мог вести и направлять паству в ее отсутствие.

Мой новый статус дал мне не только призрачное чувство безопасности, но и уникальный доступ к информации. Теперь ко мне подходили не только за духовными наставлениями, но и за подтверждением своего мистического опыта, за тем, чтобы разделить со мной свое «просветление» и получить мое одобрение. Это была идеальная, почти подаренная судьбой возможность, и я ею немедленно воспользовался.

— Брат, — начал я, обращаясь к молодому графу со свежими, еще не зажившими ссадинами на лице. — Я чувствую, как воля Небес неумолимо ведет меня по пути истины, но мой личный путь к полному, абсолютному очищению, я ощущаю, еще не завершен. Поделись, как именно сестра Инола помогла тебе изгнать самые глубокие, последние тени сомнения? Я хочу понять ее метод до конца, чтобы с большей мудростью и точностью вести за собой других, менее просветленных братьев.

Граф буквально вспыхнул от восторга, что к нему лично обратился я, их новый идол.

— О, это было… невыразимо, брат! — его глаза немедленно затуманились блаженным, отрешенным воспоминанием. — Она привела меня в маленькую, почти пустую комнату. Там был только простой деревянный стол и два таких же простых стула. Она села напротив меня, так близко, и велела мне повторить за ней.

— Повторить? — я сделал вид, что глубоко заинтригован, наклонившись ближе.

— Да! Сначала вслух, четко и громко. «Я отрекаюсь от своего богатства, ибо оно — лишь иллюзия, пленяющая дух». Потом еще громче, с нажимом: «Я отрекаюсь от комфорта, ибо он размягчает дух и волю». А потом… а потом она велела мне закрыть глаза и повторять эти же слова снова и снова, но уже мысленно, не шевеля губами, сосредоточив все свое внимание на их сути.

Я кивал, подбадривая его ободряющим взглядом. Мысленное, многократное повторение под ее непосредственным, пристальным наблюдением и, очевидно, воздействием мировой ауры. Не удивительно, что они выходили от нее настоящими зомби.

— И что же ты чувствовал в тот самый миг, брат? — спросил я мягко, почти по-отечески. — В тот решающий момент, когда слова отречения рождались уже не на устах, а в самой глубине твоего существа?

— Это было… как будто эти слова прожигали меня изнутри, — прошептал он, и по его лицу пробежала судорожная дрожь экстаза. — Они переставали быть просто словами. Они становились… единственной реальностью. Единственной истиной, которая когда-либо существовала в этом мире. И я чувствовал, как что-то тяжелое, теплое и невероятно могущественное наполняет меня, входит в каждую мою мысль, в каждую клеточку моего тела. И все старые сомнения, все воспоминания о прошлой, греховной жизни просто… растворялись в этом всепоглощающем свете. Их больше не существовало. Вообще.