Конец партии (СИ) - Самтенко Мария - Страница 3

Тут я не выдерживаю, иду скрести дверь и возмущаюсь:

— Михаил Александрович!.. Мне все-таки следовало поехать на похороны вместе с вами!

— Оленька, я же помню, чем это закончилось в прошлый раз! — доносится из ванной. — Вы пришли в белом, и за вами потом гонялись обиженные!

— Вот еще! Я точно не позволила бы себе прийти так на похороны вашего приемного отца!

Мрачную шутку про то, что с таким количеством его приемных отцов все еще впереди, я опускаю из деликатности.

И это, конечно, неправда: я и не собираюсь приходить в белом на похороны всех врагов. Это было эксклюзивно для Джона Райнера, сыночка того самого Освальда Райнера, с чьей мумией у нас со Степановым было столько хлопот. Какую-то пользу, конечно, гроб с мумией принес, но это совершенно несопоставимо с количеством моральных и финансовых убытков!

С другой стороны, мне-то как раз грех жаловаться. Мы со светлостью прекрасно провели время в Лондоне, вызволяя мумифицированный труп Райнера из лап черных аптекарей, намеревающихся продавать его по кускам платежеспособным согражданам. Пообщались с дальними родственниками Райнеров, лично проконтролировали долгожданные похороны, а еще завели знакомства в музейной среде, поучаствовали в полицейской операции, и я дважды дралась на нелегальных дуэлях. Одна из них, кстати, была с тем самым рыжим студентом, приятелем Райнера, которого так оскорбил мой визит на похороны в белом. Светлость, помню, долго возмущаться, что на дуэлях, значит, рыжий дерется, а как рассчитываться за доставку мумии из Петербурга, так извините! Я предложила послать дуэлянту счет, но рыжий моими стараниями наглотался воды из Темзы и угодил в больницу, и светлость посчитал, что это будет перебор.

Светлость возвращается из ванной с идеей перекрасить меня из блондинки. Но сначала желательно съехать, поругавшись с гостиницей из-за того, что они стучат как Боровицкий и позволяют всяким там полицаям рассматривать меня в одном полотенце.

— И знаете, Оленька, я все еще не решил, что хуже: кинуть дымовой шашкой в Адольфа Гитлера или устроить драку на похоронах Николая Михайловича, — в его голосе слышится улыбка. — После всего, что там было, вы бы точно не удержались.

Пожалуй, это первый и последний раз, когда мы можем так спокойно об этом шутить. Потом, скорее всего, поставят прослушку, и подобных разговоров придется избегать. Да и про волосы это просто шутка. Планировать что-то бессмысленно, нужно дождаться завтрашних газет: вдруг заговорщики все же смогли довести дело до конца? Или, напротив, перепугались и решили сдать меня фашистам? Это будет даже забавно, потому что адрес они не знают, а представлялась я Евой Браун.

Когда Степанов ложится в постель и берет с тумбочки недочитанную книгу, я устраиваюсь головой у него на плече и расспрашиваю про поездку. Светлость совсем не против обсудить похороны и пожаловаться на родню. Он рассеянно перебирает мои волосы и пересказывает все, что не попало в отчет: в основном это касается личных претензий Есении насчет родного сына, Василия. И то, что Степанов примчался из Петербурга, чтобы сидеть у смертного одра Николая Михайловича, а потом достойно проводить его в последний путь, ничуть не облегчает.

— Видите ли, Оленька, предполагается, что я не делаю ничего особенного, — шипит светлость. — Это мой долг, понимаете? А долг, он вроде бы не предполагает ни благодарности, ни нормального человеческого отношения. Я должен — и все. А, и еще виноват во всем. Я — и еще немного вы, Оленька. Но больше я, потому что вот так своеобразно женат.

Я успокаиваю его, как могу. Хотя и сказать-то нечего — кроме банального вывода, что раньше приемный сын просто был безразличен, и то, что теперь он стал во всем виноват — определенно, шаг вперед. К счастью, возвращение в Петербург Есении в ближайшие лет пятнадцать не светит, а претензии из другого государства мы уж как-нибудь потерпим.

Обсудив сначала похороны, а потом и всю родню — и приехавшую, и проигнорировавшую это мероприятие — мы ложимся спать.

Утром Степанову нужно ехать на оглашение завещания, и я напрашиваюсь с ним. Но это планы меняются с утренней почтой: когда выясняется, что в Фюрербау был злодейски убит… не Гитлер, а адмирал Канарис!

Глава 2.2

Адмирал Вильгельм Франц Канарис был главой абвера — германской военной разведки. Об этом пишут все газеты, которые мы со Степановым успели купить, возвращаясь с церемонии оглашения завещания Николая Михайловича.

Тело адмирала Канариса обнаружили в Фюрербау вскоре после подписания Мюнхенского соглашения — так скромно называют тут Мюнхенский сговор. Газеты осторожно сообщают о некоем происшествии, из-за которого делегации иностранных государств пришлось эвакуировать. Вроде бы в одном из помещений произошло задымление. Подписанию соглашения это не помешало — как вышли, так и зашли — но после всей суматохи вполне себе живой адмирал Канарис был обнаружен мертвым с пулей в затылке.

Все ясно. Пока я развлекала фюрера и делегатов дымовой шашкой, какая-то сволочь застрелила Канариса. Подозреваю, что это сделал кто-то из товарищей антифашистов — остальные не могли знать о случившейся оказии.

Вот и кому он мог помешать?

Я вспоминаю, что в нашем мире адмирала Канариса казнили свои же — уже под конец войны, буквально за пару месяцев до того, как войска Красной Армии вошли в Берлин. «Маленький адмирал», так его звали, интриговал, сотрудничая с иностранной разведкой, проваливал секретные операции — поди разбери, случайно или намеренно — и даже участвовал в заговорах против Гитлера!

А вот в тысяча девятьсот тридцать девятом году Канарис еще был любимчиком. По крайней мере, у самого фюрера.

Ну как, «любимчиком» — очевидно, что глава абвера не может нравиться всем. И это только свои, то есть «дорогие коллеги», а что говорить о чужих. У меня тут Степанов на должности заместителя министра постоянно кому-то мешает, а там целый глава разведки!

— Ну, Оленька, тут еще нужно смотреть на функционал, — смеется светлость, когда я это озвучиваю. — Когда ты отвечаешь за пропуска в Зимний — это одно, и совсем другое — когда сидишь и перекладываешь документы в архиве.

— Как будет прекрасно, если вы перейдете в архив! На вас, наверно, совсем перестанут покушаться, начнется спокойная жизнь…

— Забавно слышать это именно от вас, Оленька!

Я отворачиваюсь с деланым возмущением. Но надолго этого, конечно же, не хватает.

— Ах, как опрометчиво! — шепчет светлость, оказываясь за моей спиной. — Как вы думаете, господа уже решили, что мы достойны их внимания?

Он говорит очень тихо, так, чтобы было слышно только мне — подозревает, что после вчерашнего визита полицаев нам установили прослушку. И я с ним согласна!

Ночью все было спокойно, утром мы уехали слушать завещание Николая Михайловича, а сейчас вернулись и узнали, что в наш номер зачем-то заходили электрики. Вот что им понадобилось? Все же работало.

Сейчас тоже работает, но вокруг нас прибавилось подозрительных проводов. И я отвечаю на шепот светлости серьезно и в полный голос:

— Михаил Александрович, а знаете что? Мне страшно хочется послушать какую-нибудь пластинку.

Проигрыватель — если я правильно его называю — у нас тут же, на столике в спальне. Светлость берет первую попавшуюся пластику, ставит, и я улыбаюсь, услышав оперу «Князь Игорь» Бородина.

Вернувшись ко мне, Степанов вполголоса продолжает расспросы. Что-то мы успели обсудить, пока шли, но не все. Конкретно сейчас Степанова интересуют подробности моих редких встреч с антифашистами — светлость пытается выяснить, упоминали ли те адмирала Канариса.

Я старательно вспоминаю подробности, но сосредоточиться на деле не так-то просто. Чуть слышный шепот на ухо вызывает дрожь, но причина не только в прослушке.

Просто эти дни у нас совсем не было времени друг на друга, а тут еще ладони светлости у меня на плечах, и платье отчего-то расстегнуто. Вот кто из нас его расстегнул? Я или он?