Бывший муж. Чужая кровь - Каттен Лила - Страница 5

– Одежда, – сказала я с трудом.

– Что? Одежда? – послышалась тишина.

– …нужна, – закончила я свою мысль.

– Я уже еду, слышишь меня? – грохот закрываемой двери был оглушительным.

Я слышала. Но ответить уже не могла. Не могла говорить.

Меня будто утягивало в другое пространство.

Словно кто-то отключал один за другим цветовые фильтры, пока не осталось лишь черного и белого.

Я лежала на боку, немного подтянув ноги. Телефон рядом у головы. Голос сестры был уже очень далеко.

Что-то внутри безвозвратно ломалось с громким хрустом. Я больше не чувствовала аромата цветов, не помнила ласки солнечных лучей и ветра. В этом мире, где я теперь буду жить, больше не было ничего, кроме пустоты и бесконечной боли.

***

– О господи, – донеслось откуда-то издалека, с завыванием и огромной горечью, пропитывающей каждую букву. – Сестреночка моя… Боже мой…

Голос был таким знакомым и приятным, что я тут же очнулась.

На мгновение я испугалась, что ОН вернулся. Но затем расслабилась. Это был голос моей сестрёнки. И глаза, все еще закрытые, заволокло слезами.

На тело легло что-то мягкое и медленно стало согревать кожу.

– Твою мать, – этот тон принадлежал отцу. Бесспорно. Но внутри всё запротестовало.

Стало страшно. Стыдно. Мерзко…

– Нет… нет… – сотрясаясь, я попыталась прикрыться, превозмогая сильную боль. Стискивая челюсти.

Горло раздирала сухость, будто кто-то засунул в него ёршик и прочистил, а тело было ещё более онемевшим от неудобной позы и избиений.

Но я всё равно пыталась.

Кто-то плакал. Громко.

– Василиса?

Снова с трудом приоткрывая всё тот же левый глаз, я увидела нависающего надо мной отца.

Он бы не причинил мне зла, но было страшно. Просто реакция на присутствие человека в мужском обличии.

– Нет… – крик застрял в сорванных связках, а руки машинально стали дёргать ткань.

Казалось, он видел всё моё тело. Я была голой. Уязвимой.

– Папа, отойди. Она боится.

Теперь я видела: маму в шоке, Настю всю в слезах. Мышцы попытались расслабиться, потому что, по идее, я была в безопасности. Почти удалось.

– Родная моя, – всхлипывала сестра, и из моих глаз потекло ещё больше слез.

«Выходит, я не умерла?»

– Я с тобой. Я здесь.

Она шептала, укрывая меня плотнее. Мама натягивала носки на окоченевшие от холода ноги и руки, пальцы которых застыли, затем отошла к отцу, и они о чём-то заговорили. Я не слышала. Я смотрела в глаза. Серые. Родные. Они были такими теплыми, что стало теплее внутри. Там, в самом центре души, где остался лишь мрак, она была крохотным лучиком.

Настя плакала, улыбаясь. И повторяла: «Я с тобой».

Становилось теплей. Но боли было в разы больше. Однако я её терпела.

«Ведь могу вытерпеть, да? Ещё немного.»

Сломленная «Васька» внутри рыдала и кричала «Нет». Но я знала, что смогу.

– Василиса, – мамин голос ворвался в мой мир, когда я пыталась договориться с самой собой. – Нам нужно тебя отнести в машину. Понимаешь?

– Да, – ответила беззвучно, одними губами.

– Папе придется взять тебя на руки.

– Нет… я не одета. Я не одета… Не хочу…

Настя услышала, поняла, что я сказала, потому что была ближе матери, и попросила отца выйти. Они натянули на выворачивающие от боли ноги штаны. Приподняли, на что я вскрикнула, и сверху оказалась кофта на замке.

Сестра застёгивала её, и потому я прошептала ей на ухо нечто, кажущееся мне сейчас важным: «Не говори ему».

– Что?

– Не говорите… ему.

Я была безвольной куклой, которую сломали и собрали снова неправильно.

Вошел отец и стал приближаться. Страх был неправильным. Я это понимала, но тело реагировало по-своему, в защитном механизме: «Защищайся ото всех. Они враги». Закрыла глаза, чтобы стерпеть. На этом полу было гораздо страшнее.

Он шёл твердо, и на каждый шаг пульсация в голове усиливалась в тысячи раз, что я в итоге отключилась.

***

– Не вой, ради бога, – вонзился в сознание строгий голос.

– Не разговаривай со мной.

– Так будет правильно, Анастасия, – теперь я понимала, что этот голос принадлежит матери. Другой сестре.

– Я сказала тебе, не разговаривай со мной!

Они спорили. А я, оцепеневшая и обессиленная, не могла пошевелиться. Я хотела бы. Просто не могла.

Под собой я на этот раз ощущала теплую постель. Здесь пахло кондиционером и парфюмом. Больше не было холодно снаружи. Значит, я была действительно жива. Боль была тихой, накатывающей мягкими волнами, если стоять у спокойного моря и ждать, что вода достигнет ступней. Но это были волны и море, а на меня накатывала боль.

– Если это он? – спросила сестра, погладив меня по голове.

Её голос был очень близко.

– Отец выяснит.

– Можно было просто задать прямой вопрос.

– Он задаст. Сейчас главное, чтобы Василиса поправилась.

– Ты хоть знаешь, сколько на это уйдет времени, – снова душераздирающий всхлип. – Ты видела свою дочь, мама? Кто-то… кто-то с ней сделал это, а вы вызвали на дом врача. Я презираю вас обоих.

– Дорастешь до своих детей – поймешь нас с отцом.

– Вряд ли. Потому что я буду любить своих детей, в отличие от вас.

– Успокойся уже. Она жива, и это главное.

Воздух колыхнулся над моим лицом, потому что Настя убрала руку.

– Ты ей в глаза заглянула? Ты хотя бы видела в них что-то? – Тишина. – Нет. Ты не могла посмотреть лишнюю секунду в сторону своей красивой девочки с картинки. Потому что картинки больше нет. Потому что посыпятся неудобные вопросы, ты решила сделать вид, что ничего не произошло. А я вот увидела. Пустоту. Жива она или нет – теперь спорный вопрос. А её муж должен был быть рядом. Если это не сделал он сам. Она попросила молчать и не говорить Елисею, это многое объясняет. Даже то, что он, возможно, сейчас пакует чемоданы и бежит из страны.

Её рука вернулась на мою голову и стала гладить. Вторая опустилась на лежащую поверх одеяла руку.

– Мы не знаем, что произошло, Настя.

– Верно. Потому что поверили, будто он её искал, раз позвонил отцу ночью, когда её… – она не договорила, не было необходимости. – Но как-то же моя сестра оказалась в той дыре?

Боль в её голосе соединялась с моей собственной. Сердце заходилось в мощном такте.

– Я не отдам её Елисею снова. Да она и сама не захочет быть с ним. Не после… этого…

Выплыв из поверхностного укрытья забытья, я открыла глаза. Правый не давал хорошего обзора, но всё равно чуть-чуть открылся.

– Василёк, – вздохнула сестра.

Её улыбка была печальной. Пропитана страхом. Рука оставалась на моей руке, но я ощущала себя грязной, и потому слегка пошевелила своей, чтобы она не прикасалась… не пачкалась. Настя поняла. Отпрянула немного. Она была чистой. Прекрасной.

– Как…

– Это не он, – прошептала я через силу.

– Не муж? – спросила вслух Настя, чтобы мама слышала. Та не подошла ближе, оставаясь у изножья.

– Нет.

– А кто? Кто-то знакомый?

– Нет. Чужой.

– Ясно. Мы не отвечали на звонки Елисея и не открывали ему, как ты и просила. Папа думает, что делать. Тебе нужно… кхм…

– Тебе нужно в больницу, дочка, – перебила мнущуюся в словах Настю мама. – В клинику, где тебе помогут и не станут задавать неуместных вопросов, с высокой анонимностью. Огласка будет лишней, пойми. Тень упадет на семью твоего мужа и на бизнес отца. А сплетники только и будут обсуждать произошедшее без конца. Тебе нужно немного тишины. Побыть вдали…

– Вдали от вас. С этим я очень даже согласна, – ответила резко Настя. – Не слушай её, Василиса. Напишем заявление. Расскажешь всё полиции, и они найдут этого подонка. Ещё и Елисея к ответственности призовут.

Мне стало не хватать воздуха. При мысли о том, чтобы говорить об этом. Смотреть на людей и рассказывать произошедшее. Говорить с мужем.

Картинки… они оживали прямо за веками. Каждая деталь этой ночи.

В моих мыслях о Елисее он все еще кричал и уезжал прочь, а потом приходила боль и кричала уже я. Его имя… молила о помощи… Всё как в зацикленной записи. Снова и снова.