Сферотехник-4. Свет в конце - Камардина Мария - Страница 11

Если в итоге она действительно сможет отплатить Магистру, можно потерпеть.

– Эта ваша программа, – проговорила она, подняв взгляд от чашки, – сколько человек по ней занималось?

Рыжая слегка сдвинула брови – будто ей самой заранее не нравился ответ. Ауры её Кариса не видела и не чувствовала, но выражение лица девчонка контролировала слабо, да и пальцы снова принялись нервно перебирать и без того растрёпанные волосы.

– В группе у наставницы сейчас обучается девятнадцать человек. Они, насколько мне известно, ведут занятия с пациентами Ксантарской спецбольницы, но при существующих методах лечения внедрить методику сразу сложно…

– Я не о том. Майор говорил, что ты работала с инициированными – сколько их было?

Собеседница коротко вздохнула и слегка порозовела, но взгляда не отвела.

– Один.

– Один, – повторила Кариса, чувствуя, как внутри растёт раздражение. – Я подозреваю, что этого одного я тоже знаю – но ладно, пусть без имён. Один человек получил результат – это ведь даже не статистика. Что будет, если у меня не выйдет?

– Будешь работать – выйдет. В боксе ведь тоже так, – она коротко глянула на Ярсану, будто ожидала поддержки, – получается только у тех, кто готов тренироваться?

Тренер усмехнулась, но кивнула.

– Я думаю, дана Кеара, что у вас получится.

– Благодарю. Ильнар, – она подчеркнула имя интонацией, и Кариса невольно вздрогнула, – работал три месяца, и ещё месяц с небольшим ушёл на оформление его навыков в понятную программу. В Диких землях он занимался с другими инициированными, с интуитами, с неодарёнными – подробности засекречены, но, как мне сказали, упражнения работают.

– Значит, мне придётся торчать тут три или четыре месяца.

Кариса встала из-за стола, прошлась вдоль кухонных шкафчиков до окна. Развернулась.

– Твоя ситуация проще, – спокойно отозвалась рыжая. – Ни чешуи, ни энергетического дисбаланса…

– Да что ты знаешь о моей ситуации!..

Она стиснула кулаки и уставилась в пол. Снова хотелось кричать – или забраться под одеяло и свернуться там калачиком, и чтобы никто-никто не трогал.

– К сожалению, мне только сегодня сообщили об этом задании, и я ещё не смотрела медкарту. Сегодня занятий не будет, а завтра я принесу план работы и примерный распорядок.

Никакого сожаления в голосе рыжей не было, лишь профессиональная вежливость, холодная и равнодушная. Это было лучше жалости, но попытка девчонки притвориться настоящим врачом тоже вызывала раздражение. Кариса, не отвечая, прошла в гостиную сквозь широкую арку – из кухни её прекрасно было видно, но Ярсана немедленно поднялась и двинулась следом, и рыжая тоже не пожелала оставаться в одиночестве.

– Три или четыре месяца. – Кариса распахнула дверцу книжного шкафа – жития святых, история Ордена, сборники молитв… – А может, и больше, потому что ничего гарантировать ты не можешь. Ни коммуникатора, ни видео, ни нормальных книг… Если я повешусь с тоски в этом вашем монастыре, это будет на совести Тайной канцелярии – и твоей тоже.

– Это будет в первую очередь на твоей совести, – бросила рыжая. – И майор достаточно подробно объяснил, что мы здесь не для того, чтобы развлекаться. А что касается книг – в них есть буквы, слова и картинки, и читать их вполне можно. Даже полезно.

Она вытянула с полки толстый тёмно-серый том, хмыкнула и развернула книгу обложкой от себя. «Смирение как истинная добродетель», – гласило название, и Кариса поджала губы.

Смирение? Не дождётесь.

Она провела кончиком пальца по корешкам. Полка на первый взгляд была чистой, но шкаф пах, как целая библиотека, и даже жаль, что у неё нет аллергии на бумажную пыль – вот бы все переполошились…

Книга, которую она достала, оказалась альбомом с изображениями храмов Исцеляющей длани. Обложка была собрана из фотографий, действительно красивых, Кариса, невольно заинтересовавшись, открыла альбом на первом попавшемся месте. Между страницами в качестве закладки лежали открытки… нет, рисунки.

Наброски.

Карандашные линии, акварельные пятна…

Девушки.

Кариса перехватила альбом левой рукой, правой поворошила листки. Пожалуй, девушка на них была изображена всего одна, но в разных ракурсах, и одеждой художник не заморачивался, уделяя максимум внимания объёмам и изгибам. Лицо тоже было проработано не везде, но волна рыжевато-русых волос придавала портретам узнаваемости.

– Кажется, кое-кто сумел найти себе интересное занятие даже тут. Ты ему позировала?

Она подняла голову и встретилась взглядом с музой пылкого творца. Та вспыхнула и прикусила губу, но голос звучал твёрдо:

– Тебя это не касается. Дай сюда.

Протянутую руку Кариса проигнорировала и двумя пальцами подняла за уголок набросок с изображением поцелуя. Девушка была всё та же, а мужчину было видно лишь со спины, но в ширине плеч художник себе определённо польстил.

– Думаю, ты бы не решилась. Знаешь, мне всегда было жалко парней, которые связываются с правильными, хорошими девочками, а потом, бедолаги, терпят до свадьбы. Или вот… Сублимируют. – Она разжала пальцы, и листок спланировал на пол.

– Риса, уймись, пожалуйста.

Ярсана подобрала рисунок, протянула рыжей. Губы задрожали, и Кариса поспешно отвернулась, пытаясь сосредоточиться на мысли, что это лишь простая вежливость, а не предательство лучшей и единственной подруги. Ощущение одиночества, отрезанности от мира накрыло так резко и полно, что она едва не разрыдалась – спасение пришлось искать в злости.

– Вы хотя бы целовались? Хотя о чём я спрашиваю, мы же в святой обители, здесь грешно даже думать о таком…

А может, и целовались. А может, и больше – если он жил в этом доме, а она приходила с ним заниматься, и у них было сколько угодно времени наедине, и почему, змеевы потроха, почему он всё-таки выбрал именно её?!

– Правда, обниматься с его приятелем тебе это не мешало. Странно, что с одним – майор не в твоём вкусе?

Горячие пальцы вцепились в запястье, рисунки разлетелись по комнате. Кариса вскрикнула и попыталась высвободиться, изо всех сил подавляя желание вцепиться тоже, в волосы, в горло, в это личико, которое – подумать только! – сочли достойным нарисовать…

Видение обрушилось на неё темнотой и тишиной, и она замерла, изо всех сил пытаясь не поддаться страху. Потом в сумраке проявились солнечные лучи, падающие сверху и справа, очертания книг, столешница из тёмного дерева, какие-то бумаги. Мужские руки перелистнули страницу, другую, и Кариса откуда-то знала, что он, этот мужчина, до смерти устал возиться с документами, но начальство требует результатов. На миг снова стало темно – он зажмурился, растёр лицо ладонями, и темнота ему нравилась, потому что там, в темноте он мог быть не один…

А потом руки решительно сдвинули все документы на край стола, в поле зрения появились блокнот и карандаш, и Кариса, сообразив, кого видит, попыталась сопротивляться, не смотреть, отстраниться…

Не смогла.

Движения – точные, быстрые, изящные. Линии – лёгкие, едва заметные, складывающиеся вдруг в знакомое лицо. Прикосновения к бумаге – столько нежности в них, что на глаза наворачиваются слёзы. Разгорающееся в груди тепло – и она плавится в этом тепле, и как же больно от того, что тепло это – чужое, и нежность чужая, и улыбка, которую она не видит, но ощущает как свою, предназначена другой…

Она пришла в себя на полу. В горле набух ком, слёзы застилали глаза, и она не видела, кто обнимает её за плечи, а кто придерживает стакан с водой и ласково уговаривает выпить. Первый глоток удалось сделать с трудом, дальше пошло легче, и всхлипы потихоньку сошли на нет. Поднимать голову не хотелось, и не хотелось смотреть в глаза – никому. Лечь, отключиться, забыться…

– Это было видение, так?

При звуке этого голоса внутри вновь колыхнулась чужая нежность, и Кариса до боли закусила губу, пытаясь выровнять дыхание. Змеев сын, ну почему, почему он вот такой?! Как ему удаётся так чувствовать – и зачем, за что ей об этом знать?!