Из пыли и праха - Миро Дж. М. - Страница 42

— Берем старуху и уводим ее. Только деликатнее, если не хочешь объясняться с Клакером или, что хуже, с самой чертовой Аббатисой.

Фургон к этому моменту поравнялся с Суон-стрит, но улицу заполонили рабочие в рубашках или поношенных пиджаках, двигавшиеся на север. Это были поденщики, которым утром в доках дали от ворот поворот, лишившиеся шанса на заработок. Некоторые выглядели рассерженными, но большинство шагало с усталой покорностью во взоре. Лошади замерли на месте, и фургон не мог двигаться ни вперед, ни назад. Мальчишка понял, что им представилась неплохая возможность оттащить однорукую старуху и раствориться в толпе.

Он огляделся. Тимна вынула из-за пазухи два длинных и тонких ножа, сжала их в кулачках и усмехнулась.

— Ты что? — нахмурился Майка. — Я же сказал — деликатнее. Убери.

— У тебя свои методы, а у меня свои, — возразила она, щерясь и демонстрируя щербатую улыбку.

— Убери, — повторил он.

Некоторое время она колебалась. Пруденс застыла на месте, наблюдая за ними. Ухмылка сползла с лица Тимны, и она угрюмо сунула ножи в карман пальто.

— Достанешь, когда понадобятся. Не раньше. Пруд, отвлеки каргу и убери ее с повозки.

Пруденс кивнула.

— А что насчет того ублюдка? У тебя есть план? — спросила Тимна.

— А ты как думаешь, черт тебя дери?

Запустив руку в висевшую через плечо сумку, он вытянул пару железных кастетов, слишком больших для его ладоней, но самых подходящих из тех, что сумел найти, и спрятал их под опущенными рукавами. В той же сумке лежал двухсторонний нож длиной с предплечье взрослого мужчины.

Рабочие все шли и шли толпой. Фургон продолжал стоять среди других экипажей, его лошади, опустив головы, не двигались. Темнокожий паренек и старуха, с усталым видом и ссутулившись, сидели на скамейке кучера, не глядя по сторонам.

— Ты только отвлеки каргу, — глухо повторил Майка приказ Пруденс. — Мы найдем тебя, когда закончим. Много времени это не займет. Идем, Тимна!

И все трое нырнули в толпу.

Почти на другом краю города, на вокзале Пикадилли, посреди гула толпы и клубов пара прочь от платформ, с растрепанными волосами и помятым ото сна в экспрессе платье, налегке, без чемодана и сундука шагала Джета Вайс. Дамы останавливались и неодобрительно смотрели ей вслед. Носильщики в фуражках с латунными пуговицами настороженно поглаживали бороды. Кончики ее алых перчаток были испачканы сажей. Большим и указательным пальцем она потирала висевшую на шее монету, пытаясь унять охватившую ее боль, боль ото всех этих тысяч маленьких хрупких костей. От их мучительной, но и вместе с тем сладостной тяги, которой уже не противостояла настойка Рут.

Выходя из здания вокзала, она мельком увидела свое отражение в стекле. Глаза темные, как могила. Лицо изборождено морщинами. Оставляя позади дурной образ, она выскочила в утреннюю дымку.

Ей хотелось сразу же направиться к Клакеру Джеку, попросить у него прощения, объяснить все, что произошло в Шотландии. Но нельзя. Прежде всего потому, что она никогда, ни разу за все эти годы, не бывала в Водопаде, держась вдали от владений Клакера Джека из опасений за собственную безопасность: в том месте ее «сородичей», то есть талантов, уничтожали, разрезали на куски и сбрасывали в Темзу. И хотя она знала, как его найти, она опасалась Клакера, который обязательно рассердится на нее, пришедшую с пустыми руками, без испорченной пыли, без Рут. Да, Клакер заботился о ней, что было совсем не похоже на него, заботился с тех дней, как впервые забрал ее с улицы. Поначалу она была всего лишь инструментом, готовым оружием, ребенком, который еще может оказаться полезным. Он сам говорил ей об этом в прошлом году, ночью, на крыше склада в Дептфорде. Но он полюбил ее, как и она его; и теперь они стали чем-то вроде семьи. Ведь именно так он ей и сказал, по крайней мере что-то похожее. Клакер умел проявлять грубоватую нежность, во всяком случае с ней. И это было правдой. Она знала, что это так и есть. Знала в глубине души, даже если бы Рут посмеялась над ней за такие мысли.

Рут, будь она проклята. Джета была рада, что избавилась от нее. Она ни о чем не жалела, даже когда чувствовала себя незащищенной, разгуливая днем по улицам без сопровождения, без Рут под боком. Ей было… приятно побыть одной. В поезде она спала в вагоне третьего класса, а когда проснулась, исчезла даже сияющая голубая фигура мальчика-призрака. Теперь, оказавшись совсем одна в большом городе впервые за долгое время, она точно знала, куда идти. Остановив кеб, Джета уселась в него и, откинувшись на спинку, зажмурила глаза. Она ощущала миллионы прогуливающихся по улицам тел, а также запахи города: его дымный воздух, вонь сточных вод и лошадиного навоза, аромат горячих пирожков, готовящихся в уличных печах.

Высадилась она на Никель-стрит-Уэст, 23, расплатившись монетами из кошелька Рут. Перед ней возвышался дом с террасами, темный и грозный. На всех окнах, кроме одного, были задернуты занавески.

Она постучала.

Через мгновение сняла красную перчатку, приложила ладонь к двери и закрыла глаза. Внутри что-то было, она чувствовала это — нечто мощное и необычное, не похожее на ту тягу, которую она ощущала на развалинах Карндейла. А рядом с той старухой, миссис Фик, или с Чарли она и вовсе не чувствовала ничего.

Подобрав юбки, она спустилась по ступеням мимо металлических перил к воротам. Они были заперты. На улице мимо нее проходили респектабельные люди, стараясь не останавливаться на ней взглядом. Нахмурившись, она вернулась к двери и достала из потайного кармана на поясе отмычки.

Через мгновение она уже была внутри.

В доме было темно, тихо и холодно. Джета постояла в прихожей, прислушиваясь. Что-то тянуло, влекло ее внутрь, но она сопротивлялась. Она уже была здесь однажды, почти шесть лет назад. Над ее кроватью стояла миссис Харрогейт с вуалью на лице, а доктор Бергаст, одетый в костюм, как будто только что приехал, держал свечу, неодобрительно качая головой. Утром она сидела здесь в холле на небольшом сундучке, прислушиваясь к тиканью часов на лестничной площадке. Потом к ней подошел мистер Коултон, чтобы позже безмолвно проводить ее в сиротский дом.

Будь они все прокляты.

Она окинула взглядом обстановку: папоротники в горшках, пустые массивные вешалки для верхней одежды. Повернувшись, она разглядела над дверью герб Карндейла со скрещенными молотками и сердито отвернулась.

Было ясно, что здесь кто-то побывал, причем совсем недавно и недолго. На покрытом пылью ковре в гостиной виднелись следы, словно здесь что-то тащили или катили. На диванах беспорядочно валялись одеяла и простыни.

Подойдя к большому окну, выходившему на улицу, она чуть откинула шторы и задумалась, стоит ли ждать. Миссис Фик и Чарли Овид еще могли вернуться. Джета медленно пошла по комнатам, постоянно ощущая темную тягу в запястьях и бедрах — тягу, которая исходила с чердака и вела ее вверх по лестнице. Но Джета соблюдала осторожность, останавливаясь на каждом этаже и перед каждой комнатой. Лестничную площадку второго этажа освещало витражное окно. На площадке третьего стояли огромные старинные часы с остановившимися стрелками. Все спальни были пусты и по большей части аккуратно прибраны, но воздух в них был холодным и затхлым, словно его не тревожили месяцами. В одной комнате на столе лежала старая бритва с ремнем для правки, в другой стояла кровать с привязанными к ее стойкам веревками.

Наконец она добралась до шаткой лестницы, поднялась на чердак и остановилась, давая глазам привыкнуть к яркому после полумрака дома освещению. Вдоль задней стены тянулись французские двери со стеклянными панелями. По сторонам стояли пыльные сундуки, полки со стеклянными и консервными банками… А потом послышались странные щелкающие звуки, доносившиеся из темных на фоне дневного света клеток.

Костяные птицы.

Две птицы, сидящие в похожей на голубятню клетке рядом с письменной конторкой. Джета быстро пересекла чердак, опустилась на колени и уставилась на них. Они были так прекрасны! Нежные, филигранные, похожие на кружево. Со странными железными скобами на груди и на черепе, словно удерживающими кости вместе. С маленькими крючками на ногах — должно быть, для капсул, в которые вкладывают сообщения. Джета вспомнила бедное существо, раздавленное ногами в гостиничном номере в Эдинбурге. Вспомнила, как жестоко радовалась Рут его гибели.