Бесчувственный. Ответишь за все (СИ) - Кузьмина Виктория Александровна "Darkcat" - Страница 30

И прежде чем я нашла что ответить, его губы снова захватили мои в плен, а его руки принялись неспешно, с наслаждением, снимать с меня одежду, слой за слоем, обнажая не только кожу, но и все мои страхи, желания и ту темную, неизведанную часть души, что принадлежала только ему.

28

Его пальцы скользнули под ткань ее футболки, касаясь горячей кожи у талии. Агата вздрогнула, но не оттолкнула его. Воздух в спальне был густым и тяжелым, как и его дыхание. Он медленно, почти ритуально, стаскивал с нее одежду, его взгляд прикованный и темный. Но когда футболка отлетела в сторону, а его ладони обнажили ее ребра, он замер.

На бледной коже, прямо под грудью, расцветал лиловый синяк. Небольшой, но яростный. След чужой ненависти. Его пальцы, только что такие уверенные, застыли в сантиметре от гематомы. Взгляд скользнул ниже, к ее рукам, где на запястьях проступали темные отпечатки пальцев. Он резко сдернул с нее джинсы, и на бедрах открылись еще два пятна — жуткие, безобразные.

Ее пнули.

Я убью эту суку.

Мысль пронеслась раскаленным ножом, но не смогла проткнуть внезапно нахлынувшую стену… чего? Не жалости. Никогда. Отвращения? Нет. Это было что-то другое. Что-то незнакомое и потому вдвойне раздражающее.

Внутри него его волк зарычал, требуя продолжить, взять свое, заставить ее забыть обо всем, кроме него. Но его собственные руки, обычно такие послушные, не двигались.

С резким, отрывистым выдохом он отстранился. Руки опустились вдоль тела, сжавшись в кулаки. Он отвернулся, не в силах больше смотреть на эти синяки, на эту дрожь.

— Оденься, — его голос прозвучал хрипло и непривычно тихо.

Он не смотрел, как она, торопливо и неуклюже, натягивает обратно одежду. Не видел, как ее пальцы трясутся, застегивая джинсы. Он просто вышел из спальни, захлопнув дверь с такой силой, что по стене поползла паутина трещин.

В гостиной он подошел к бару, налил виски, бросил в бокал кубик льда с вплавленным внутрь аконитом. Рука дрожала. Он залпом опрокинул половину стакана. Острая, обжигающая жидкость не принесла облегчения. Его волк метался внутри, оглушая его немым ревом, требуя вернуться туда, к ней, к ее теплу, к ее запаху, завершить начатое.

Уронив голову на спинку кресла, закрыл глаза. Бессмысленно. Абсурдно. Он, Сириус Бестужев, наследник древнейшей крови, отступил из-за пары синяков на теле человеческой девчонки.

Он почуял ее еще до того, как услышал. Тихой шаркающей походкой она вышла в гостиную. Запах геля для душа, свежий и нейтральный, и под ним — ее собственный, чистый, сладкий аромат, теперь намертво переплетенный с его личным, впитанный ею их постоянной близостью. От этого коктейля в паху стало тяжело и горячо.

— Ты… ранен? — ее голос был тихим, неуверенным.

Он медленно открыл глаза. Она стояла в нескольких шагах, закутанная в безразмерный спортивный костюм, скрывавший каждый изгиб ее тела. Мокрые волосы были собраны в низкий хвост. И даже такой, замотанный и испуганный, он чертовски хотел ее.

Блядский боже.

Он снова закрыл глаза, тяжело выдохнув. В голове роились мысли. Какая же она странная. Он только что чуть не взял ее, а она беспокоится о том, что у него на рукаве рубашки кровь. Ходит по лезвию ножа своими тонкими ножками и совершенно не думает о том, что он может их переломить.

Как ему хотелось поставить ее сейчас на это кресло на колени. Раздвинуть стройные ноги. Войти сзади и долго, жестко трахать, наматывая ее светлые волосы на кулак, заставляя выгибаться и стонать.

Но нет. Он видел эти синяки. На ребрах. На бедрах. Как будто ее и правда пинали.

Он убрал руку от лица и пристально посмотрел на нее. Она переминалась с ноги на ногу, нервно теребя рукав.

— Агата, иди к себе в комнату.

Она покачала головой, нахмурившись.

— У тебя кровь. Я видела. Давай я помогу тебе… — она запнулась, затем продолжила с новой решимостью, — Позволь мне обработать раны.

Он с силой поставил стакан, и хрусталь жалобно звякнул. Рванувшись с кресла, он подошел к ней вплотную, заставляя отступить на шаг.

Маленькая. Какая же она маленькая и хрупкая. Человеческая самка. Они все хрупкие. Стоит ему посильнее сжать — и эти тонкие косточки захрустят. Люди. Слабые. Никчемные. Он это знал.

Но эту… эту ломать не хотелось. Прогнуть под себя? Да. А вот сломить — нет.

Закатал рукава своей дорогой, испачканной рубашки, обнажая предплечья без единой царапины, покрытые лишь старыми, давно зажившими шрамами.

Она нахмурилась еще сильнее, ее брови сомкнулись. Протянула руку и кончиками пальцев, легкими как пух, прикоснулась к засохшему пятну на его рукаве.

— Уже все зажило? — тихо прошептала она.

Сириус наклонился, перехватывая ее тонкие запястья, не давая отступить. Притянул ее ближе, прислонив свое лицо к ее щеке, и почувствовал, как она вся замерла.

— Это не моя кровь, — прошептал он ей в самое ухо, и его голос прозвучал низко и опасно.

Она вздрогнула, ее глаза округлились, губы приоткрылись в немом «о». Он смотрел на этот влажный, манящий рот и хотел снова захватить его, почувствовать ее трепет, ее вкус.

Представил, как подхватывает ее, заставляя ногами обвить его бедра, и как хорошо было бы, если бы под этим спортивным костюмом ничего не было.

Его отвлек резкий, настойчивый звонок в дверь. Сириус бросил взгляд на часы. Два ночи.

Кого, блядь, принесло в такое время?

Он отпустил ее запястья, почувствовав, как она тут же отпрянула.

— Иди к себе в комнату. И не выходи оттуда. Поняла?

Ей не пришлось повторять дважды. Она рванула с такой скоростью, словно за ней гнались демоны.

Сириус подошел к двери, его лицо исказила гримаса раздражения. Он посмотрел в глазок и тихо, с ненавистью, выругался.

Отец.

29

Дверь в комнату закрылась с тихим щелчком, но я не могла пошевелиться. Прислонившись лбом к прохладной деревянной поверхности, я пыталась перевести дыхание. Все мое тело дрожало от адреналина, и от страха, и от чего-то еще, какого-то темного, стыдного возбуждения, которое никак не хотело утихать.

Я слышала его шаги в гостиной, тяжелые и резкие. Потом — голос, низкий и злой. Не его. Чужой. Я замерла, прислушиваясь, но сквозь толстую дверь разобрать слова было невозможно. Только интонация властная, не терпящая возражений. Холодный ужас, знакомый и липкий, пополз по спине. Отец. Сириус сказал это слово с такой ненавистью, что стало понятно, что ничего хорошего этот визит не сулит.

Медленно отодвинулась от двери, обняв себя за плечи. Спортивный костюм, который я натянула , вдруг показался мне смехотворной защитой. И под ним… под ним все еще горела кожа там, где касались его пальцы. На губах будто оставалось эхо его поцелуя. Жесткого, требовательного, почти болезненного, но такого, от которого у меня подкашивались ноги.

Что со мной не так?

Мысль проносилась в голове снова и снова. Он чуть не изнасиловал меня. Он таскал меня за собой, как вещь. Он смотрел на меня так, будто я была его собственностью. И все же, когда он отстранился, когда увидел синяки… что-то в нем изменилось. Он выглядел не просто злым. Он выглядел… сбитым с толку. И это пугало больше, чем его привычная ярость.

Я прошлась по комнате, нервно теребля мокрые кончики волос. В голове крутились обрывки только что произошедшего. Его горячее дыхание на шее. Грубость его рук, срывающих одежду. А потом — внезапная остановка. Молчание. Его взгляд, застрявший на синяках. И его уход. Он ушел. Не потому что я его остановила. А потому что сам не захотел продолжать.

Это было так странно, так не вязалось с его образом холодного, безжалостного хищника, что мой мозг отказывался это обрабатывать.

А потом… потом я вышла к нему. Зачем? Сама не знаю. Может, из-за той же странной, иррациональной благодарности, что он остановился. Может, из-за пятна крови на его рукаве, которое вдруг показалось мне ужасно важным. И его реакция… «Это не моя кровь». От этих слов у меня по телу пробежали мурашки. Чья тогда? И почему он сказал это так, с таким леденящим душу удовлетворением?