Измена. Его (не) любимая жена (СИ) - Кац Мария - Страница 12

Моя фантазия, всегда работающая лучше интуиции, уже начала рисовать самые дурацкие и пугающие картины. В висках начинает давить от переизбытка адреналина и неопределенности.

— Ну что, твой «тактик» пожаловал, — шепчет Марина, не сводя с него глаз. — Интересно, это еще одна служебная операция или на этот раз что-то… личное? Может, совесть замучила, пришел извиняться? С цветами, между прочим! Белыми розами! Это ж символ… начала чего-то нового, что ли? Или невинности? Хотя, с твоей-то биографией последних дней о какой невинности речь…

Я даже не могу ей возразить. Просто стою и смотрю на мужчину, а он, словно мой взгляд ловит, чуть позу меняет, но не делает ни шага к подъезду. Он ждет. Он явно ждет, чтобы я вышла.

— Выйдешь к нему? — Марина толкает меня локтем в бок. — Как-никак, он всю дорогу перегородил своим танком. Надо бы ему сказать, чтобы… подвинулся. А то соседи сейчас начнут возмущаться, а он у нас тут с цветочками.

— Вот ты выйди и скажи ему, — бормочу, чувствуя, как по спине бегут мурашки. — Может, он к кому-то другому приехал? Просто… этот кто-то живет в твоем дворе. Или у него тут любовница живет…

— Ага, конечно, — фыркает Марина. — Случайно совпал двор, случайно та же машина, и он случайно пялится именно в наше окно. Очень вероятно. Слушай, если ты не выйдешь, я сейчас Катюшу выставлю на балкон, пусть она ему про тапки расскажет. Может, тогда он поймет, что его миссия провалена и у тебя тут дела поважнее. Как-никак зайца надо накормить, а это уже не шутки.

Мысли путаются, сердце продолжает бешено колотиться. Он обманул меня. Использовал. Но… он же и спас. Дважды. И сейчас он здесь, еще и с цветами. Не с документами, не с угрозами, а с белыми розами, которые так не вяжутся с его суровым обликом.

— Ладно, — выдыхаю и иду в прихожую. — Ладно. Я выйду. Узнаю, что ему нужно. И скажу, чтобы передвинул свой танк.

— Вот это настрой! — одобрительно кивает Марина. — Только давай без швабр на этот раз. Хотя… нет, бери швабру. Она безопаснее перцового баллончика.

Смотрю на подругу, которая едва смех сдерживает.

Ладно. В чем-то она права. Швабра и вправду безопаснее, но… в последнее время в моих руках все превращается в оружие.

Я набрасываю себе на плечи куртку и выбегаю на улицу. Вечерний воздух моментально бьет в лицо, заставляя поежиться. Он все так же стоит там, на своем посту. Его взгляд встречается с моим. В его глазах нет ни насмешки, ни холодной расчетливости. В них какое-то странное, непривычное для него выражение — сосредоточенности и серьезности, смешанное с… неуверенностью?

Я делаю несколько шагов вперед, останавливаясь в паре метров от него. Между нами повисает напряженное молчание.

— Гражданка Одинцова, — хрипло произносит он. Его голос по-прежнему звучит низко и твердо, но в нем нет привычного приказа. — Мне нужно с вами поговорить.

Молча вздыхаю, стараясь не показывать, как сильно это его “гражданка Одинцова” режет слух. Звучит это не как обращение, а как… не знаю точно, как именно это звучит, но так точно не обращаются, когда хотят извиниться. Как будто он до сих пор видит перед собой не живого человека, а дело, подлежащее разрешению.

Я молчу, сжимая руки в кулаки внутри карманов куртки. Готовая к обороне. Всегда готовая к обороне. Интересно, в какой момент эта черта у меня появилась? До замужества я никогда не задумывалась над объяснениями, а когда вышла замуж за Лешу, то он почти всегда спрашивал где я, что делаю, с кем нахожусь. И если раньше я все списывала на волнение, усталость, даже ревность, то сейчас я понимаю, что это всего лишь был банальный контроль.

Он делает шаг вперед, и инстинктивно я отступаю на шаг назад. Его лицо, освещенное тусклым светом дворового фонаря, кажется еще более резким. Он замечает мое движение и останавливается.

— Я принес вам это, — он протягивает букет. Белые розы, крупные, идеальной формы, кажутся абсолютно инородным предметом в его сильной руке. — В знак извинений.

Я смотрю на цветы, потом на него. В голове стучит одна мысль: «Тактика. Это всего лишь тактика».

— За что извиняться, товарищ майор? — мой голос звучит холодно и отстраненно, я даже сама удивляюсь этому. — Вы блестяще провели свою операцию. Достигли всех целей. Я получила то, что хотела. Тут скорее я должна быть вам благодарна, а не вы мне.

Он едва заметно морщится, делая небольшой шаг ко мне, но при этом не нарушая личного пространства.

— Вам не стоит разговаривать со мной, как с начальником штаба, отчитывающимся о выполнении боевой задачи.

— А как же мне с вами говорить? — вырывается у меня, и в голосе прорывается та самая обида, которую я пыталась задавить. — Я ведь для вас так и осталась «гражданкой Одинцовой». Удобным инструментом в ваших руках. Вы использовали мою боль, мой испуг, мое унижение… Вы смотрели, как он тычет мне в лицо эту справку, и ничего не говорили! Вы дали ему унизить меня, чтобы он почувствовал себя увереннее и совершил ошибку! Разве это не так?

Он слушает, не перебивая, пока я высказываю обиду. Понимаю, глупо, он ничего мне не обещал, и вообще не обязан был помогать, но в груди почему-то все равно жжет.

— Да. Все так.

От его признания становится еще больнее. Где-то в глубине души я ждала оправданий, отрицаний, но не этой солдатской прямоты, к которой я не привыкла.

— Но это была не вся правда, — продолжает он. Его голос теряет официальные нотки, в нем появляется какая-то новая, непривычная хрипотца. — Да, я использовал ситуацию. Но я не использовал вас. Есть разница. Я видел, как он на вас смотрит. Как говорит с вами. Я видел синяки. И я понял, что просто помочь вам написать заявление — значит оставить вас один на один с ним и его связями. Мне нужно было не просто наказать его. Мне нужно было полностью его обезоружить. Чтобы он больше никогда не смог к вам подойти и не начал вновь угрожать.

Он делает паузу, его взгляд становится настолько пронзительным, что мне хочется отвернуться.

— Но я не учел одного. Я не учел, что вы… что вы будете смотреть на меня потом так, как будто я нанес вам удар хуже, чем он.

В его словах нет ни капли оправдания. Есть лишь констатация ошибки в расчетах. Тактической ошибки.

— И что теперь? — спрашиваю я, все еще не двигаясь с места. — Вы исправили ошибку? Привезли цветы в качестве… извинений? Чтобы сгладить неприятную ситуацию?

— Нет, — он качает головой. — Я… я хочу начать все сначала.

Он снова протягивает мне цветы. На этот раз его рука кажется менее уверенной.

— Начать что? — у меня даже голос садится. Он ведь… он это сейчас о чем? О свидании?

— Не знаю, — честно признается он. И в этой честности есть что-то, что заставляет мое сердце сделать неровный, предательский толчок. — Но я хочу попробовать.

Я медленно, почти не веря себе, вынимаю руку из кармана и принимаю букет. Шипы роз цепляются за грубую ткань моей куртки. Они пахнут чем-то неуловимо сладким, нежным, так не сочетающимся с этим человеком, с этим двором, со всей моей жизнью.

— Я не прошу у вас доверия, — говорит он, видя мое замешательство. — Понимаю, что не заслужил. Я просто предлагаю… прошу дать мне еще один шанс на реабилитацию. Я дам вам время подумать, гражданка Одинцова.

— Подумать?

— Да. Дня три хватит.

Он резко, тем самым офицерским шагом разворачивается и делает несколько шагов к своей машине, не оставляя мне времени для вопросов. Он ведь… точно говорил о свидании? Или я снова не так все поняла?

Глава 15

Я стою, вжавшись спиной в холодную стену подъезда, сжимая в руках букет. Шипы цепляются за дырку на кармане моей старой куртки. Их нежный, сладкий аромат кажется верхом абсурда на фоне вони сигаретного окурка.

«…дать мне еще один шанс на реабилитацию».

Его слова звучат в голове, словно эхо в пустой пещере. Реабилитацию? Он что, на исправительных работах у меня? Я не проект, не служебное задание. Я — живой человек, с разбитым сердцем и дырявой памятью, где образ заботливого Лёшика навсегда перекрыт картиной того, как он сидел на нашем диване с другой.