Золотая красота (ЛП) - Винсент Лилит - Страница 2

А может, это просто мое воображение, и я принимаю всё слишком близко к сердцу. У мамы так много обязанностей, требующих её внимания, особенно с начала чумы. Миссия Башни — излечить Оскверненных, и мама возглавляет эту борьбу.

Поэтому я, подобно моей тезке-траве, стараюсь быть полезной, многогранной и не попадаться ей на глаза.

Трое Оскверненных у забора всё еще ковыляют и натыкаются друг на друга. Я снова поднимаю винтовку, но тут замечаю, что приближается еще один Оскверненный, волоча за собой ногу. Через прицел я вижу, что когда-то это был мужчина. На нем рваная футболка, открывающая крепкие бицепсы. Отросшие каштановые волосы падают на глаза и припорошены пылью у воротника. У этого Оскверненного все конечности на месте, но одна нога повреждена, и он идет прихрамывая, типичной медленной, вялой походкой зараженного. Вероятно, его цапнули за ногу, пока он спал или пытался сбежать — это и убило его, превратив в одного из ходячих мертвецов.

Он почти не движется, что делает его идеальной мишенью. Я чувствую укол сожаления, когда вскидываю винтовку и ловлю его в прицел. Мне всегда не по себе, когда приходится вышибать кому-то мозги, даже если это один из Оскверненных, но на этот раз сожаление острее. Этот Оскверненный не может быть мертв долго, и когда-то он был красив. В нем есть что-то от «плохого парня» с этими татуировками на теле. Готова поспорить на ящик патронов, что его голос был низким и хриплым, когда он еще мог говорить. Когда у нас миллион других проблем, кажется глупым жаловаться на то, что мне девятнадцать, я никогда не была на свидании и целовалась всего один раз. Мне пришлось бы пропустить игру «Я никогда не…», потому что моя жизнь состоит из растирания трав, изготовления повязок и всаживания пуль в черепа Оскверненных.

Вдох. Выдох. Прицел. Кладу палец на спусковой крючок.

Я уже собираюсь нажать, как вдруг Оскверненный поднимает голову и неуклюже убирает темные волосы с глаз. У меня перехватывает дыхание, и я замираю, потрясенная таким человеческим жестом. У Оскверненных нет такой моторики, чтобы держаться за сетку забора, не говоря уже о том, чтобы проводить пальцами по волосам. И им плевать, лезут ли волосы в глаза или их вообще выдирает колючей проволокой.

И глаза этого Оскверненного не белые. Они карие. Красивые, мягкие карие глаза, подсвеченные золотом заходящего солнца. Я так поражена, что едва не роняю винтовку. Это не Оскверненный. Это…

— Выживший, — шепчу я, опуская винтовку. Я смотрю на него — теперь он кажется совсем маленьким без прицела — и кричу, хотя рядом никого нет: — Выживший!

Выжившие не приходили к Башне почти две недели. Раньше мы принимали по несколько человек каждый день, потом раз в несколько дней, потом горстку в неделю. Со временем их число сократилось, а количество Оскверненных росло и росло. Начинает казаться, что мы — лишь горстка теплых тел в море мертвечины.

Но мы не одни. Вот человек, которого мы можем спасти. Я могу его спасти, и он присоединится к нам.

Я поспешно прислоняю ружье к стене и собираюсь бежать вниз по лестнице, как вдруг замечаю движение вдалеке. Что-то быстрое и низкое к земле бежит по пустоши.

Страх сжимает горло. Я снова хватаю винтовку и смотрю в прицел, водя им влево и вправо, пока не вижу это, и мои худшие опасения подтверждаются. Это Мутагент.

Черт.

Оскверненные — медленные, тупоголовые существа, которые не могут двигаться быстрее шаркающей походки, но в землях за пределами Башни в эти дни обитает кое-кто еще. Мутагенты не были частью изначальной чумы. Они начали появляться около шести месяцев назад: крупные, деформированные и быстрые. Они бегают на четырех конечностях, у них массивные челюсти и кошмарные зубы. Те, которых я видела, варьировались в размерах от крупной собаки до коровы, что заставляет меня задуматься — кем были эти существа до заражения? Мутировавшие животные. В отличие от Оскверненных, их чувства обострены, они способны чуять людей, слышать звуки и улавливать движение. Они свирепы и умны.

И этот мчится по пустоши во весь опор, прямо к выжившему.

Времени на лестницу нет. У основания каждого окна на этом этаже лежат свернутые веревочные лестницы — на случай, если нам придется быстро бежать из Башни. Я толкаю лестницу, и она разматывается, падая с высоты двенадцатого этажа до земли. На мне перчатки без пальцев, и как только я выбираюсь из окна, я хватаюсь за края лестницы, отталкиваюсь ногами и соскальзываю вниз. Кожа под кожей перчаток горит от трения к тому моменту, как я касаюсь земли, но я почти не замечаю боли в руках. Я разворачиваюсь и бегу к забору, размахивая руками, чтобы привлечь внимание охраны у ворот.

— Выживший! Там выживший, и на него нападет Мутагент. Откройте внешние ворота!

Глаза охранников расширяются от шока, когда я отпираю внутренние ограждения и пробегаю сквозь них; они быстро открывают внешние ворота. У последнего забора стоит гарпунное ружье, я хватаю его вместе с запасным гарпуном, пока двое охранников поспешно выходят наружу, вскинув оружие.

— Возвращайся внутрь, Ру. Мы сами разберемся.

Но я игнорирую их, мое сердце дико колотится при мысли о выжившем, который там совсем один. Охранники не справятся с Мутагентом вдвоем. Эти звери могут убить полдюжины человек одним взмахом когтей или щелчком челюстей. Каждый Мутагент уникален — полагаю, дело в том, как мутация взаимодействует с организмом-носителем, — но все они смертоносные, одержимые машины для убийства.

— Эй, выживший! Сюда! — я машу гарпуном в воздухе, подбегая к мужчине и пытаясь привлечь его внимание. Он кажется потерянным в своем собственном мире, настолько больным или обезвоженным, что уже ничего не слышит и не соображает.

Я бегу прямо к нему, в то время как охранники обходят меня с двух сторон и приседают, чтобы стрелять по Мутагенту. Он уже достаточно близко, я слышу его рычание, хрипы и глухой топот лап по земле.

— Выживший, вы меня слышите? — я добегаю до мужчины и резко останавливаюсь перед ним. Он отшатывается, едва держась на ногах от обезвоживания и потери крови, и пытается сфокусировать взгляд на моем лице.

Когда его глаза встречаются с моими, мое сердце делает кувырок. Даже с потрескавшимися губами, грязными волосами и обгоревшей до волдырей кожей, я узнаю его. Я знаю его. Из прошлой жизни.

Дексер Леджер, один из трех братьев Леджеров, которые были печально известны во всем Брукхейвене, когда у нас еще был город. Братья Леджеры были легендарны — и их невозможно было не заметить. Высокие, черноволосые, с зелеными глазами, и за каждым тянулся шлейф из неприятностей разной степени тяжести. По характеру братья отличались друг от друга как день от ночи.

Дексер Леджер — охотник. Высокий, молчаливый и опасный. Он всегда держался особняком и растворялся в тенях в ту же секунду, как я его замечала, что дико меня раздражало, потому что мысль познакомиться с этим красавцем-охотником не давала мне покоя годами. Он был лишь немногим старше меня, мы должны были учиться в школе вместе гораздо дольше, чем вышло на деле, но он бросил учебу рано, и мы не виделись лицом к лицу много лет.

Люди не считали его опасным человеком — во всяком случае, не таким, как его младшего брата Блейза, — но он заставлял окружающих нервничать и был идеальным «козлом отпущения», если таковой требовался, а в таком городке, как наш, они требовались часто. Единственное, что удерживало его от изгнания из города — его старший брат Кинан, харизматичный пастор нашей маленькой церкви. Братья были близки, и люди, похоже, думали: если Кинан считает, что с Дексером всё в порядке, значит, они могут его потерпеть. Все привыкли закрывать глаза на то, что Кинан немного буянил в юности, стоило им увидеть его во всем его великолепном сиянии на кафедре воскресным утром, когда он одаривал их своей сногсшибательной улыбкой. Когда Творец, кем бы он ни был, раздавал внешность и обаяние, он или она щедро наделил ими братьев Леджеров. Кинан об этом знал, Блейз этим пользовался, а Дексер, казалось, и понятия не имел.