Золотая красота (ЛП) - Винсент Лилит - Страница 5

— Мне насрать на ваши меры предосторожности, чокнутая сука, — рычу я на нее. — Сейчас же открой наручники.

Улыбка Ру гаснет, ее лицо принимает терпеливое выражение, будто она вела этот разговор уже тысячу раз.

— Мне жаль. Я не могу сделать это прямо сейчас.

— Почему?

— Потому что у меня нет ключа. Он у службы безопасности. Когда они решат, что вы не представляете угрозы, они вас освободят, и вы сможете свободно перемещаться.

Служба безопасности. В этом месте есть безопасность? В моем лагере есть мужики с разным оружием, которые по очереди дежурят, защищая нас от Оскверненных, Мутантов и забредающих подонков. Наша главная защита — река. Жизнь там опасная, но мы не запираем людей и не вызываем охрану.

Я слышал слухи о Башне, и ни один из них не был хорошим. Люди, приходящие сюда на лечение, больше никогда не появляются, и я имею в виду — никогда. Конечно, может, кто-то из них остается, но есть что-то зловещее в месте, которое называет себя больницей, но которое никто не покидает.

Что они хотят от меня перед тем, как снимут наручники — чтобы я прыгал через обруч, как дрессированный пес? Если так, то я никогда не освобожусь. Единственный плюс конца света был в том, что больше не нужно подчиняться чьим-то правилам — копов, общества, чьим-либо вообще. И я не собираюсь начинать сейчас. Я лучше руку себе отгрызу.

— Что они тебе наплели? Что я перережу твое хорошенькое горло, если ты меня отвяжешь? — тихо рычу я и тут же чувствую укол вины, видя, как она вздрагивает.

— Вы помните свое имя? — спрашивает Ру.

— Микки Маус, — отвечаю я сквозь зубы, дергая запястьями туда-сюда.

Она проверяет пакет с прозрачной жидкостью, подвешенный над моей головой, и улыбается.

— О? А я могла бы поклясться, что вы — Дексер Леджер.

Мое лицо вытягивается от шока. Она узнала меня? Я говорил с ней один раз больше десяти лет назад. В Брукхейвене я был невидимкой. Мой старший брат Кинан был «золотым мальчиком», любимцем всех женщин от шестнадцати до ста лет, а Блейз, младший — городским ужасом, искателем внимания, гребаным сорвиголовой. А я был никем, и мне это нравилось. Я быстро возвращаю лицу раздраженное выражение.

— Ты из Брукхейвена? Не узнаю тебя.

Ру берет планшет, висящий в ногах кровати, и пробегает глазами по записям. В ней чувствуется профессионализм, хотя ей не может быть больше девятнадцати. Я помню, что ее мать была какой-то медицинской шишкой еще до Осквернения, так что, полагаю, она привыкла к больницам.

— Что ж, привыкайте к моему лицу, потому что вы никуда не денетесь.

Я как раз думаю о том, что ни один мужчина не сможет «привыкнуть» к такому лицу, как у нее, когда до меня доходит угроза в ее словах.

— Это угроза?

Ру смеется и прижимает планшет к груди, улыбаясь так сладко, что я на секунду забываю о наручниках.

— Нет, глупый. Я о том, что выживших осталось немного, и мы не можем просто сесть в самолет и улететь отсюда.

Она бросает взгляд в сторону окна, шторы на котором приоткрыты лишь на пару дюймов, пропуская луч солнца, и ее улыбка внезапно окрашивается грустью. Судя по тоскливому блеску в глазах, она сама бы улетела прямо сейчас, если бы могла.

Мгновение спустя она снова деловита и серьезна, глядя в планшет и зачитывая вслух травмы, с которыми я поступил, и процедуры, проведенные, пока я был в отключке.

— Мы не нашли на вас укусов. Если в ближайшие два часа не будет признаков лихорадки, покраснения глаз или почернения вен, мы снимем наручники.

Интересно, кто именно осматривал каждый дюйм моего тела, пока я был без сознания? Она? Господи Иисусе, надеюсь, нет. Я, должно быть, выглядел как кусок дерьма. Полудохлая рыба, издыхающая на причале. Моя гордость и так страдает от того, что она видит меня прикованным к койке в больничном халате. Я хочу свой мотоцикл. Я хочу свои чертовы револьверы.

— Зачем мне эта трубка в руке? — спрашиваю я, заметив ее впервые.

— Это чтобы ввести антибиотики. Теперь — для восстановления водного баланса. В этом пакете только вода и соль. Это не больно.

— Вытащи.

— У вас всё еще обезвоживание.

— Я попью воды, — рычу я сквозь зубы. — Вытащи. Её. Сейчас же.

Ру поджимает губы и сверлит меня взглядом, но делает то, о чем я прошу: отсоединяет капельницу, вынимает иглу из вены и заклеивает крошечную красную точку пластырем. Она делает это предельно аккуратно несмотря на то, что всё мое предплечье в царапинах, шрамах и татуировках. Жизнь обходилась со мной сурово, но она обращается со мной нежно.

— Спасибо, — бормочу я, глядя на ее безупречные, тонкие пальцы с чистыми короткими ногтями. Когда я в последний раз видел кого-то с красивыми ногтями?

К моему шоку, она наливает воду из кувшина в пластиковый стакан, вставляет гнущуюся соломинку и протягивает мне. Когда я не беру, она машет стаканом перед моим лицом.

— Ну же, пейте, или мне придется вернуть иглу на место.

То, как она стоит надо мной, пробуждает воспоминание. Смутное воспоминание о ком-то, кто вонзил копье в Мутанта, который был в паре дюймов от того, чтобы перегрызть мне глотку. Кто-то с золотым нимбом вокруг головы.

— Это была ты, — бормочу я.

— Кто «я»?

Я киваю на окно.

— За мной охотился Мутант. Он бы меня достал, мне был полный пиздец, но кто-то его убил. Это была ты.

Я жду, что она станет отрицать, но Ру лишь улыбается улыбкой Моны Лизы.

— Ты часто туда выходишь? — спрашиваю я, и грудь сжимает от этой мысли. Ей нельзя быть там, где рыщут Мутанты. Кто, черт возьми, позволил этому случиться?

Она качает головой.

— Не часто. Я была на снайперском дежурстве, когда увидела вас и того Мутагента. Спустилась вниз, схватила гарпунное ружье и велела им открыть ворота.

Под словом «им» она, должно быть, имеет в виду охрану периметра. У нас в лагере таких полно. Любая группа людей без них была бы стерта с лица земли.

— Ты вышла наружу, за забор или что там у вас? Чтобы спасти меня от Мутанта? — медленно переспрашиваю я, и она кивает. — Ты гребаная сумасшедшая, девочка.

Ру смеется.

— Помогать выжившим — это не безумие.

Половина мужиков в моем лагере скорее пойдет по раскаленным углям, чем встретится с одной из этих слюнявых тварей.

— Больше так, блять, не делай, — отрезаю я, кулаки непроизвольно сжимаются, дыхание учащается. — Ты должна быть в Башне, а не за забором.

Ру моргает от удивления, а затем ее брови возмущенно сдвигаются.

— Так, послушайте меня, мистер Дексер Леджер. То, что вы слышали, как мама отчитывала меня за нарушение правил, не означает, что вас касается, куда я хожу и что делаю.

Я не слышал ни единого слова из того, что ее мать ей говорила, так как был в глубоком ауте, но я легко представляю, как они стоят по обе стороны от моего бессознательного тела и спорят. Получила нагоняй, значит? Хорошо. Это было глупо с ее стороны, и я не стою того, чтобы из-за меня погибать.

— Более того, — продолжает она, ее щеки розовеют, — немного благодарности в адрес той, кто перевязывал ваши раны, проверял температуру и пульс каждый час и беспокоился о вас, не помешало бы. — она сердито смотрит на меня и тычет соломинкой мне в лицо. — Пейте воду, или игла вернется на место.

Продолжая сверлить ее взглядом, я открываю рот, обхватываю соломинку губами и тяну воду. Она прохладная и чистая, словно фильтрованная. Блять, это место кажется нереальным. В этих стенах можно притвориться, что апокалипсис так и не наступил.

Когда стакан пустеет, Ру со стуком ставит его на стол, бросает на меня высокомерный взгляд и уходит так быстро, что золотая коса соскальзывает с плеча и бьет ее по спине.

Я откидываюсь назад и закрываю глаза. Она заслужила то, что я сказал. В эти дни нет места геройству и храбрости. Оскверненные и Мутанты — это еще полбеды, но некоторые выжившие? Вот настоящий кошмар. В этом месте должны получше заботиться о безопасности своих женщин, потому что то, что случается там, снаружи, с теми, кто уходит слишком далеко, наполнило бы сердце Ру ужасом. Такую красавицу, как она, разорвали бы в клочья. Она явно этого не понимает, и я надеюсь, что никогда не узнает.