Наследник для дона мафии (СИ) - Тоцка Тала - Страница 40

Жадно вбираю ртом рот Берты, и чувствую, как сквозь ее запах, ее кожу, ее дыхание я в нее проваливаюсь. Погружаюсь.

Пальцы вжимаются в узкую талию, будто собираюсь вдавить ее себе под кожу. Опускаю их ниже, перемещаю на бедра, подсаживаю девчонку на стол. Поддеваю подол платья, рывком веду вверх и вклиниваюсь между оголившимися стройными ножками.

Берта мычит мне в рот, хочет свести их вместе, но не успевает. Я уже развожу колени.

Кожа на руках горит везде, где я ее трогаю. От нее пахнет так, что нахуй сносит все заслоны.

На ней не кружевное белье, которое рвется одним пальцем, а простое хлопковое. Меня тут никто не собирался соблазнять. Значит просто отдвигаем.

Пальцами вхожу внутрь, проверяя, и всасываю ее стон удовольствия.

И сам глухо мычу ей в рот. Такая тугая и узкая даже для пальцев. Смазки много, она вязкая и хлюпает между пальцами.

Пах наливается и болезненно скручивает. Теперь я стону, кусая Берту за подбородок.

Ремень расстегиваю одним рывком, ширинку — резким движением вниз. Выпущенный на свободу член гудит и пульсирует как детонатор.

Я не собираюсь его выгуливать, головкой вожу вверх-вниз, размазывая смазку.

Еще вверх...

— Феликс, нужен презерватив, — шелестит где-то на грани.

Феликс. Не синьор. И не дон.

Как же охуенно, блядь. И как странно у нее звучит мое имя.

Но мой замутненный мозг соглашается с Бертой. Презервативы нужны. В столе должны быть.

Отодвигаюсь вместе с Робертой, там целая обойма. Отрываю один, разрываю упаковку зубами. Упаковываю член в тонкий латекс.

Она все это время смотрит. И мелко дрожит, эта дрожь передается по воздуху каждой клетке моего тела, как радаром. Поднимаю голову.

Что-то мелькает в голубых глазах, но я не успеваю поймать, потому что вгоняю член до самого паха. Впаиваюсь бедрами, вдавливаюсь сука так, будто хочу ей достать до позвоночника.

И все равно хочу еще глубже. Или ближе... Хуй знает, почему.

Внутри нее так тесно, что я не могу пошевелиться. Член сдавливает как тисками.

Открываю глаза и ловлю напряженный взгляд. Ее прозрачные от набежавшей влаги глаза распахнуты. На длинных стрельчатых ресницах зависли дрожащие капли. Нижняя губа прикушена до красноты.

И меня простреливает.

Сука, я мудак. Там же не раздолбанное дупло девочек из салона Бьянки. У нее после родов никого не было. Ей наверное больно...

Наклоняюсь, беру в ладони лицо.

— Давай, впускай меня, Берта. Я все равно уже в тебе. Не зажимайся.

Снимаю губами с ресниц слезы, слизываю с губ красноту. Пробираюсь языком в рот, она отвечает обиженно, всхлипывает.

Типа, да, мудак, больно.

Ну ладно, прости, я забыл...

И мы снова сплетаемся языками. Качаемся друг другу навстречу бедрами. Как будто все это уже когда-то было. В какой-то другой жизни.

В одной из...

И тиски ослабевают. Внутри нее становится так как должно быть — жарко, мягко, влажно.

Она меня принимает. Больше не боится, не зажимается. Не выталкивает. Наоборот — впускает в себя. И меня затягивает. Опять блядь уносит.

Начинаю двигаться. Сначала пробую сдерживаться, но разве можно удержаться, когда каждой клеткой кожи ощущаешь, как сгораешь? Каждым оголенным нервным окончанием.

И мне этого мало. Мало, сука. Я как слетаю с катушек.

Каждое движение — и разряд, каждый толчок — короткий импульс.

Пространство вокруг наэлектризовано до предела, воздух искрит и потрескивает.

Дыхание срывается на хрип. Внутри штормит и грохочет.

Берта сильнее стискивает меня ногами, дышит прерывисто, впивается пальцами в плечи.

Глаза мутнеют. Хватаю ртом воздух, задыхаюсь, мне не хватает кислорода, и я выпиваю ее дыхание, как ебучий утопающий.

В мозгах простреливает — это все было, это со мной уже было.

Я просто вспомнил, как это если не с блядями. Вспомнил, что такое быть мужчиной, а не ебарем. Я же когда-то любил, пусть Лана хоть сто раз будет сукой, но я блядь ее любил...

И когда я ловлю свой охуенный спазмирующий оргазм, у меня к себе остается только один вопрос — зачем я так долго ждал, долбоеб, если в этой девчонке так охуенно?

Член все еще пульсирует в Берте, которая сжала мои бедра коленями. Ее запах все еще действует на мои рецепторы, но я уже не так остро реагирую. И наконец могу дать определение своим ощущениям.

Милая. Она вся такая нежная и... И милая.

И я хочу ее себе еще.

Глава 24

Милана

— Ты же не кончила, да? — Феликс трется об меня заросшей щетиной щекой, а я молчу, замерев, только дыхание судорожно вырывается наружу.

Потому что спрашивает он на русском, а не на итальянском. Как я могу отвечать?

Но он и не ждет ответа, сам все знает.

Конечно нет. Я и забыла, какой у него член огромный. Думала, он у меня изо рта вылезет, когда Феликс в меня вошел.

Тут не до оргазма. Тут бы продышаться. А он еще мой рот не отпускал...

Просто оголодавший дикарь.

ТАКОГО Феликса я не знаю. Теперь я понимаю, НАСКОЛЬКО он сдерживался в нашу брачную ночь.

Я и забыла, какой неуемный этот мужчина. Да что там забыла, если я его толком и не знала...

Он все еще твердый во мне, его член все еще не опадает.

Или это он по новой? Боже, нет...

Мне надо как-то слезть с него, но я не могу свести ноги. Ощущения, будто меня насадили на кол.

Хотя не могу сказать, что это неприятно, просто...

— Синьор, я должна идти, — говорю тихо, глядя ему в глаза. Он поднимает голову.

— Куда, Роберта? — он запускает руку мне в волосы и наклоняется низко, втягивая возле них воздух.

У меня от этого мурашки идут по позвоночнику, я непроизвольно сжимаю стенки влагалища. Феликс поворачивает голову.

— Куда ты собралась? — мурлычет он, и у меня снова возникает ассоциация с огромным хищником, который зажал в углу домашнюю кошку.

Зажал и облизывает ее, и перекатывает, а она обезумела и от страха, и от возбуждения. А он ее берет за загривок и загоняет в нее свой огромный член...

Встряхиваю головой, чтобы прогнать непрошенное видение.

— Мой рабочий день еще не закончен, синьор, — нагло вру. Наверняка он не знает, что я была выходная. Или не помнит.

— Хм... А только что я был Феликс, — он толкается в меня, и я снова непроизвольно сжимаюсь.

— И мне надо проверить, как там сын. Я не взяла радионяню, — говорю тише. Специально говорю «сын», а не «Рафаэль», чтобы подольше сохранить иллюзию близости.

— Хорошо, иди, — он резко выходит из меня, поддевает пальцами края простых хлопчатобумажных трусов, которые я ношу повседневно для удобства. — И чтоб я больше вот этого не видел. Я дам тебе карту, купишь себе красивое белье.

Я быстро возвращаю на место сдвинутую полоску, одергиваю платье, пока Феликс снимает презерватив и застегивает ремень.

А вот здесь мы ступаем на тонкий лед, потому что я хочу понять, что будет дальше.

— Мне удобно в таком, синьор, не стоит беспокоиться, — отвечаю в духе Роберты и оказываюсь прижатой обратно к столу.

— А мне неудобно. Я хочу тебя сегодня на всю ночь в свою спальню. Я хочу, чтобы ты тоже кончила. Ты сейчас пойдешь проведаешь Рафаэля, снимешь это тошнотное платье и придешь ко мне. Принесешь свой чай. Возьмешь радионяню. Или я попрошу Мартиту, чтобы она забрала Раэля к себе. Но эту ночь ты проведешь со мной, Роберта.

Он говорит так, словно все уже решено. Словно все в этом мире подчиняется только одному его слову. И у меня внутри все закипает.

Он ни слова не говорит обо мне. Даже о Раэле. Только о себе.

Качаю головой и отодвигаюсь.

— Нет, синьор.

— Нет? — он поднимается на вытянутых руках. — Что это значит, Берта?

— Я же собиралась увольняться, синьор. Разве вы не помните?

Он отворачивается и негромко матерится.

— Увольняться она блядь собралась, — говорит по-русски, глядя в сторону. — Так я тебя и отпустил. Нашла долбоеба. Сука, точно, ваза!