Ру. Эм - Тхюи Ким - Страница 11

КОГДА ВО ВЬЕТНАМЕ НАСТУПИЛ МИР, или время после войны, все мы спасались по-разному. Мою семью спас Ань Фи.

Ань Фи, подросток-сын подруги моих родителей, нашел пакет с золотыми таалями[21], который однажды ночью мой отец бросил с балкона на четвертом этаже. Днем, накануне той ночи, родители велели мне тянуть за шнурок, протянутый в коридоре, если на этаже вдруг появятся жившие в нашем доме солдаты. Мать с отцом на много часов засели в ванной, где извлекали из-под розовой и черной мозаичной плитки спрятанную там золотую сусаль и бриллианты. Все это они тщательно упаковали в несколько вложенных один в другой пакетов из крафтовой бумаги, после чего выбросили. Как и планировалось, сверток приземлился в развалинах дома бывшего соседа напротив.

В то время детей обязывали сажать деревья в знак благодарности нашему духовному лидеру Хо Ши Мину, а еще они собирали уцелевшие кирпичи на месте разрушенных домов. Так что никто ничего бы не заподозрил, увидев, как я перебираю обломки. Но осторожность была нелишней, потому что дома солдаты следили за дверью — проверяли, кто к нам ходит и куда ходим мы. Зная, что за мной наблюдают, я слишком быстро обошла территорию и не нашла сверток даже со второй попытки. Тогда мои родители попросили, чтобы там прошелся Ань Фи. Обшарив все заново, он ушел с мешком, полным кирпичей.

На следующий день пакет с золотыми таалями был передан моим родителям, а они затем отдали его организаторам нашего бегства по морю. Все таали были на месте. В то турбулентное мирное время голод обычно побеждал рассудок, а неуверенность в завтрашнем дне — мораль, наоборот бывало реже. Ань Фи и его мать оказались исключением. Они стали нашими героями.

ПО ПРАВДЕ СКАЗАТЬ, АНЬ ФИ СТАЛ моим героем задолго до того, как отдал моим родителям два с половиной килограмма золота: когда я приходила к нему в гости, он садился со мной на пороге дома и доставал из-за моего уха конфету, а не тащил играть с другими детьми.

Мое первое самостоятельное путешествие, без родителей, было в Техас: я поехала встретиться с Ань Фи и тоже подарить ему конфету. Мы сидели рядом на полу, прислонившись к его спартанской кровати в университетском кампусе, и я спросила, почему он отдал пакет с золотом моим родителям, хотя его матери-вдове приходилось смешивать рис с ячменем, сорго и кукурузой, чтобы прокормить его и еще трех братьев, к чему был этот героизм. Отвечал он, смеясь и ритмично ударяя по мне подушкой: он хотел, чтобы мои родители смогли купить пропуск на судно, потому что иначе не дразнил бы теперь маленькую девчонку. Он по-прежнему был героем, настоящим героем, потому что не мог им не быть, потому что даже не знал, что он герой, не стремился им стать.

МНЕ ЗАХОТЕЛОСЬ СТАТЬ ТАКИМ героем для девушки, продававшей жареную свинину у стен буддистского храма, напротив нашего офиса. Разговаривала она мало, была поглощена работой — сосредоточенно нарезала мясо ломтиками и рассовывала по десяткам багетов, предварительно на три четверти их разломав. Как только в металлическом ящике, почерневшем от многолетних напластований жира, поджигали угли, разглядеть ее лицо становилось трудно, потому что ее обволакивало и душило, вызывая слезы, облако дыма. Муж ее сестры обслуживал покупателей и мыл посуду в двух чанах с водой прямо у края тротуара, вдоль которого тянулся открытый водосток. Девушке было лет пятнадцать-шестнадцать, и она была потрясающе красива, несмотря на затуманенный взгляд и щеки в саже и пепле.

Однажды у нее вдруг загорелись волосы, а от них занялась огнем блузка из полиэстера, прежде чем зять успел опрокинуть чан с грязной от посуды водой ей на голову. Она была вся в ошметках салата, ломтиках зеленой папайи, перце и рыбном соусе. На следующий день я пришла к ней еще до ланча и предложила убирать наш офис, а еще хотела записать ее на кулинарные курсы и курсы английского. Я была уверена, что исполняю ее самую заветную мечту. А она отказалась, от всего, просто помотала головой. Так я и уехала из Ханоя, оставив ее на тротуаре, и не смогла направить ее взгляд к незадымленному горизонту, не стала героем, как Ань Фи и как многие другие люди, признанные, нареченные, провозглашенные героями Вьетнама.

МИР, ЯВИВШИЙСЯ НА СВЕТ ИЗ пушечных жерл, неизбежно порождает сотни, тысячи рассказов о храбрецах, о героях. В первые годы после победы коммунистов на страницах учебников истории для всех героев буквально не хватало места, и они перекочевывали в учебники математики: сколько самолетов сбил за неделю товарищ Конг, если сбивал их по два за день?

Нас больше не учили считать на бананах и ананасах. Школьный класс превратился в игру «Завоевание мира»[22] с подсчетом погибших, раненых и попавших в плен солдат и победами — патриотическими, эпохальными и красочными. Но краски передавались только словами. Изображения были такими же монохромными, как и люди, — наверное, чтобы мы не забывали о мрачной стороне реальности. Нам всем полагалось ходить в черных штанах и темных рубахах. Солдаты в форме цвета хаки отводили нарушителей в участок на допрос и перевоспитание. Останавливали также девушек, пользовавшихся синими карандашами и тенями для век. Думали, что у них синяки, что они жертвы капиталистического насилия. Не потому ли с первого флага коммунистического Вьетнама убрали небесную синеву?

КОГДА МОЙ МУЖ В КРАСНОЙ футболке с желтой звездой на груди появился на улицах Монреаля, к нему начали цепляться вьетнамцы, а мои родители заставили снять одежу и дали другую, тесную, отцовскую. Лично я не надела бы такую футболку, но не помешала мужу ее купить, потому что сама успела гордо повязать на шее красный галстук. Включила в свой гардероб символ коммунистической юности. Я завидовала друзьям, если на треугольнике, лежавшем на их плечах, было вышито желтым «Cháu ngoan BàcHô»[23]. Их называли «любимыми детьми партии», мне до них было как до луны — родня подкачала, пусть я и была первой в классе и посадила больше всех деревьев, думая об отце наших мирных дней. Над каждой классной доской, в каждом кабинете, в каждом доме на стене должна была висеть хотя бы одна фотография Хо Ши Мина. Его снимками заменяли даже фотографии предков, которые никто прежде не осмеливался трогать, считая священными. Все предки, — пусть они были игроками, ничтожествами или злодеями, — окружались почетом, становились неприкасаемыми, как только умирали, едва их выставляли на алтарь с фимиамом, плодами и чаем. Алтари устраивали на достаточно большой высоте, чтобы предки смотрели на нас сверху вниз. Предки селились не в сердцах потомков, а над их головами.

СОВСЕМ НЕДАВНО В МОНРЕАЛЕ МНЕ встретилась вьетнамская бабушка с годовалым внуком. «Thuong Bà d dâu?» — спрашивала она его. Мне не перевести эту фразу, в которой всего четыре слова, причем два из них — глаголы: «любить» и «нести». Буквально она означает: «Любить бабушку нести где?» Малыш показал рукой на голову. Я совершенно забыла этот жест, который сама делала тысячу раз, когда была маленькой. Забыла, что любовь — она от головы, а не от сердца. Во всем теле нет ничего важнее головы. Прикоснуться к голове вьетнамца — значит оскорбить, и не только его одного, но и всю его родословную. Робкий восьмилетний вьетнамец сделался разъяренным тигром, когда товарищ по команде, его квебекский друг, потрепал его по макушке, — хотел поздравить, когда тот поймал свой первый футбольный мяч.

Если дружеский жест может стать оскорблением, то, видимо, и любовь не универсальна: ее также нужно переводить с одного языка на другой, нужно ей учиться. Во вьетнамском языке любовь можно поделить на категории и пересчитать все ее термины: любить вкус (thich), любить не любя (thu’o’ng), влюбиться по уши (yêu), опьянеть от любви (mê), любить слепо (mù quáng), любить из благодарности (tình nghĩa). Невозможно просто любить, без головы тут никак.