Танец смерти (ЛП) - Лауд Наоми - Страница 16

В комнате наступает тишина. Вольфганг переводит взгляд вниз, на свою руку, обхватившую мою, затем снова поднимает глаза и начинает меня изучать. Я сжимаю челюсти, изо всех сил стараясь выглядеть невозмутимо, но пот начинает проступать на лбу от боли.

Проведя языком по зубам, он наконец отпускает мою руку и отступает назад. Облегчение приходит мгновенно, хотя боль в предплечье продолжает пульсировать.

Между нами словно искры летят, мы сверлим друг друга взглядами.

— У меня три собаки, — заявляю я, задрав подбородок.

На его губах появляется насмешливая улыбка:

— И к чему ты это говоришь?

— Мне нужно пространство, — отрезаю я.

Он медленно скрещивает руки на голой груди, не сводя с меня взгляда.

Я уже готовлюсь к затяжному противостоянию, но Вольфганг неожиданно тяжело выдыхает и, скривившись, уступает:

— Ладно, надоедливая ты тварь, — процедил он сквозь зубы. — Но банный комплекс — мой.

На выходе он задевает моё плечо, словно нарочно. Я оборачиваюсь, следя за ним:

— С каких это пор в Поместье Правитии вообще есть баня? — спрашиваю я с напускным презрением.

Он резко разворачивается. Уперев руки по обе стороны дверного проёма, напрягает мышцы пресса — на вид почти угрожающе.

— Ты что, забыла, что Вэйнглори когда-то правили именно из этих покоев? — его взгляд скользит по мне сверху вниз и обратно. — Как ты могла забыть? С этого и началась наша вражда.

Оттолкнувшись от дверного косяка, он бросает на меня раздражённый взгляд напоследок и уходит:

— Теперь у меня есть законное основание тебя ненавидеть.

18

—

МЕРСИ

Я просыпаюсь от яростного стука дождя по окнам. Где-то вдалеке над городом Правития глухо рокочет гром. Пломбир тихо скулит и пытается спрятать холодный мокрый нос под мою руку. Не открывая глаз, я глажу её по тёплому животу и шепчу успокаивающе:

— Это всего лишь гром, глупышка.

Дождь лил всю неделю с самой ночи, как я переехала в Поместье Правитии. Казалось, будто сами боги разочарованы в нас так же, как я в себе. Обычно мне безразлична такая мелочь, как погода, но теперь она действует на нервы. Собаки тоже неспокойны после переезда. Новый дом, бесконечный гром и ливни лишают меня сна почти каждую ночь. Особенно когда у меня не было сил вывести их на прогулку на семейное кладбище, на наши привычные вечерние обходы.

Они не любят перемен.

Как и я.

Но кто виноват в случившемся, если не я сама?

Пломбир продолжает толкаться, а я недовольно стону, уткнувшись лицом в шёлковые подушки. С трудом приподнимаюсь, сажусь на край кровати и щурюсь в сторону окон. Солнце едва поднимается и сразу же тонет в тяжёлых облаках. За спиной раздаётся скрежет когтей по полу — это Эклер и Трюфель трутся у двери, требуя выпустить их.

Со вздохом я надеваю открытые пушистые тапочки и накидываю поверх ночнушки шифоновый халат. Стоит лишь приоткрыть дверь, как они вихрем проносятся через анфиладу и исчезают. Пломбир, впрочем, даже не шевелится.

В ванной я умываюсь и оглядываю рану на руке. Всё ещё болит, но перевязка уже не нужна. Конечно, останется шрам. Я сжимаю губы, думая о том, что Вольфганг сумел оставить на моём теле неизгладимый след.

Переодеваться я не буду. Шлёпаю себя по бедру, тихо присвистываю, Пломбир поднимает голову и, вскинув уши, послушно подходит ко мне.

Через анфиладу я выхожу в Восточное крыло. В этот ранний час здесь ещё царит тишина. Шум дождя заглушает едва заметное движение слуг, только начинающих суетиться.

Войдя в атриум, где подают завтрак, я резко останавливаюсь. За большим дубовым столом, во главе, сидит одинокая фигура. Сквозь огромные окна тянутся тени от туч, скрывающих всё небо, и ложатся на его силуэт.

— Что ты делаешь с моими собаками? — спрашиваю я.

Вольфганг опускает угол газеты и медленно поднимает на меня серо-голубые глаза. Даже в этот ранний час его каштановые волосы безупречно уложены, а борода подстрижена. Царапины, что я оставила на его щеке, почти зажили, но меня радует, что они всё ещё заметны. На нём снова один из его пиджаков для курения, под которым обнажена грудь.

Он быстро окидывает меня взглядом. Я замечаю, как его глаза скользят к моему распахнутому халату. Скрещиваю руки на груди, но его внимание задерживается на ночнушке чуть дольше, чем следовало бы. Потом он наклоняет голову в сторону стула, рядом с которым мирно сидят Эклер и Трюфель, весело виляя хвостами.

Предатели.

Вольфганг снова выпрямляется, утыкается в газету и хрипло бросает:

— Я этих тварей не трогал, — он медленно потягивает чай. — Злобные существа. Прямо как их мать.

Я сдерживаю раздражение и позволяю его словам раствориться в гуле дождя, всё громче барабанящего по окнам. Целую неделю мне удавалось избегать его за завтраком, но, похоже, везение кончается. Помимо обязательных встреч рано или поздно мы должны были столкнуться. Но присутствие Вольфганга всегда выводит меня из себя.

Я прохожу к другому концу стола и сажусь. Слуга успевает подать мне чёрный чай, прежде чем я подзываю собак к себе. Пломбир устраивается у моих ног, остальные остаются у него.

— Как обычно, — говорю я тому, кто обслуживает меня, протягивая руку за экземпляром «Дайджест Правитии». Обычно я не утруждаю себя чтением новостей, особенно когда знаю, что за каждым словом, циркулирующим в городском информационном потоке, стоят Вэйнглори. Власть их семьи не так очевидна, как принято считать. Это не просто сила убеждения и очарования — например, то, как он загипнотизировал шестерых правицианцев во время Пира дураков.

Нет.

Сила Вэйнглори проникает в любое созданное ими слово, любую статью, каждое изображение. Так они держат массы послушными и смирными. Все шесть правящих домов ежедневно используют свою связь с богами через унаследованные способности.

Каждая семья обладает силой, связанной с богом, которому они поклоняются. Эта сила передаётся от первенца к первенцу — только они являются законными наследниками, способными продолжить род.

Как, например, я и Вольфганг.

К счастью, наши силы не действуют друг на друга. А раз уж мы первое поколение без братьев и сестёр, то вместе с силой нам достаётся и иммунитет.

Именно поэтому их влияние на меня не распространяется. Но я всё равно стараюсь не читать эту мерзкую прессу, вечно воспевающую сидящего напротив мужчину. Однако лучше делать вид, что я читаю, чем лишний раз смотреть ему в глаза.

Молчание за столом такое же тяжёлое, как буря за окнами. Его нарушают только редкий шелест переворачиваемых страниц и звон фарфора, когда чашка возвращается на блюдце.

Слуга приносит мой завтрак: два кусочка поджаренного хлеба, яйца и чёрная икра. Я надкусываю тост, но взгляд сам падает на Вольфганга. Он больше не читает. Он следит, как я ем.

— Проблемы? — холодно спрашиваю я, проглотив кусок.

Он пожимает плечами и снова утыкается в газету. Я хмурюсь и уже хочу вернуться к еде, как замечаю рядом с ним тарелку, отставленную в сторону.

Тост. Яйца. Икра.

Кусок хлеба в моём горле оборачивается тяжёлым комком. Мы с ним выбираем одно и то же.

— У нас встреча с Клэр из газеты в десять утра, — провозглашает Вольфганг.

Я прерываюсь от раздумий, смотря как он закрывает лицо, держа газету перед собой.

— Зачем? — ворчу я, раздражение в голосе едва не вспыхивает, я делаю глоток остывшего чая.

Неделя была переполнена скучными людьми и обязательными встречами, и я хочу побыть в одиночестве в Поместье. Или хотя бы провести вечер с Джемини или Белладонной.

Краем глаза он бросает на меня едва заметный, но раздражённый взгляд, и мой взор невольно падает на его губы — его язык скользит по нижней губе.

— Рекламная статья, чтобы официально объявить о нашем… — он делает паузу, губы кривятся в улыбке, а внимание возвращается к глупой статье, которую он читает. — Совместном правлении.