Танец смерти (ЛП) - Лауд Наоми - Страница 23

— Мне показалось, я услышал свое имя.

Из переулка в нескольких шагах от нас доносится приглушенный смех. Я настораживаюсь, неотвратимо влекомый этим звуком. Подношу палец к губам, веля ей молчать, и жестом приказываю Мерси следовать за мной. Она бормочет что-то себе под нос, но не упирается.

В дальнем конце переулка видна приоткрытая черная дверь. Смех усиливается, сливаясь с выкриками и улюлюканьем. Похоже, внутри собралась небольшая толпа. С моего ракурса это выглядит как задняя комната какого-то заурядного заведения, но в углу есть небольшая сцена, способная вместить человек пять.

Мне требуется несколько секунд, чтобы понять, что это какая-то постановка. И еще несколько, чтобы стыд сковал меня, словно зыбучие пески, сплетенные целиком из унижения. Я смотрю в ужасе, как один из актеров, наряженный в тщетной и жалкой попытке изобразить меня, приближается к вульгарной копии Мерси.

Я закусываю внутреннюю сторону щеки, мои челюсти сжаты так, что боль отдает в висок.

— Сука! — визжит на сцене «Вольфганг», таща «Мерси» за волосы, и они падают на пол.

Холодная волна пробегает по спине. Это грубая реконструкция Лотереи. Я наблюдаю, застыв в омерзительном оцепенении, вынужденный заново пережить, как Мерси узурпировала мое божественное право править единолично.

Они борются на сцене, и толпа смеется, развлекаясь моим самым большим провалом.

Убийственная ярость, взрывающаяся во мне, едва не сшибает с ног.

Мне нужно стереть это мерзкое зрелище с лица земли, убить каждого в этой комнате. Я делаю широкий шаг внутрь, но меня мгновенно останавливает рука на плече. Шипя, как змея, я оборачиваюсь, чтобы оттолкнуть Мерси, но ей удается вцепиться обеими руками в воротник, оттащить меня от порога и прижать к кирпичной стене здания.

Она застала меня врасплох, но я быстро восстанавливаю контроль, разворачивая нас так, что теперь это она оказывается прижатой к стене, а ее меховая шуба зажата в моей ладони.

— Это еще одна твоя больная шутка, Кревкёр? — рычу я сквозь стиснутые зубы.

Маска Мерси не дрогает, выражение лица холодное, как у статуи.

— Не глупи, — с раздражением говорит она. — Это ты зашел в переулок. Не я.

Я снова вдавливаю ее в кирпичи.

— Сначала листовки, теперь это? Откуда, черт возьми, труппе бесклассовых актёров знать, что произошло на лотерее? Как они могли это знать?

Ее глаза сужаются, губы сжимаются в твердую линию.

— Я там не одна была в тот день. Зачем мне сливать такую информацию?

Я скалю зубы, находясь всего в нескольких сантиметрах от неё.

— Зачем? — говорю с недоверием. — Для тебя нет ничего святого, кроме твоих приватных ритуалов и жалких кукол смерти, — моя грудь давит на ее грудь, а ее аромат обвивается вокруг горла, словно веревка. — И еще, очернение моей репутации, было бы на руку тебе самой, не так ли, Кревкёр?

— Ты спятил, — она пытается оттолкнуть меня, но я слишком близко, чтобы она могла как следует меня ударить. — Отвали от меня, — плюется она.

Я не отпускаю ее. Напряженные секунды проходят в тишине, пока мы сверлим друг друга взглядами. Из открытой двери снова слышен смех, и я вздрагиваю.

Я не могу смотреть на нее ни секунды дольше. Отступаю, оставляя ее в темном переулке.

У меня есть дела поважнее.

Едва свернув за угол, я звоню Диззи и приказываю своим людям собрать всю труппу. Каждый из этих предателей поплатится.

25

—

МЕРСИ

Вольфгангу потребовалось всего два дня, чтобы арестовать труппу актеров и устроить их публичную казнь. У нас не было публичных казней более десяти лет, но Вольфганг был непреклонен в своем выборе, особенно в самом начале нашего правления. Я согласилась, не оказывая особого сопротивления. Хотя, на моем месте, я бы решила эту проблему куда более приватно. Мне не нужны посторонние свидетели, чтобы вершить свою месть.

Смерть — вот мой единственный зритель.

Воздух трещит от праздничного напряжения. Я почти физически ощущаю предвкушение толпы, собравшейся на городской площади у подножия горы Правитии. Они столь же жаждут крови, как и мы сами. Даже дети. Словно сардины в банке, половина города толкается плечом к плечу в надежде урвать шанс увидеть зрелище.

И какое же это зрелище.

Публичные казни, проведённые менее чем через месяц после Дня дурака, привели толпу в экстаз. О мрачном событии объявили и транслировали новости в круглосуточном цикле на всех медиа Вэйнглори вплоть до сегодняшнего дня. Вольфганг, разумеется, сохранил истинную причину в тайне. В городе Правитии несложно придумать правдоподобный повод.

Вольфганг едва признает мое присутствие с тех пор, как мы наткнулись на ту подпольную постановку. Это действует на нервы, особенно во время совещаний с остальными членами нашего совета. Его помощница Диззи выступала посредником между нами, и я уже готова перерезать ей глотку, только чтобы урвать хоть какую-то реакцию у Вольфганга.

В остальном, нам так и не удалось выяснить, как произошла утечка информации. Становится очевидно, что среди нас завелась крыса. Мы не сказали этого вслух, но я уверена, и Вольфганг, тоже, что эти казни напугают того, кто стоит за этой выходкой, и заставят его вернуться в тень.

А если нет?

Придется самой его отыскать и прикончить.

Сегодня днем солнце светит невыносимо ярко. Дождь не шел уже два дня, словно боги наконец-то вновь смилостивились над нами, смертными. В нескольких ярдах от ступеней, ведущих к горе Правития, возвышается помост, похожий на тот, что сооружали для Пира Дураков. Перед ним на коленях выстроилась труппа актеров, с руками, связанными за спиной.

Все шестеро рыдают, вымаливая прощение, что, кажется, лишь еще больше распаляет толпу, в то время как родственники осужденных истерично вопят с первых рядов, умоляя их пощадить.

Прекрасное зрелище.

Из правящей шестерки все пришли выразить поддержку, кроме Белладонны. Она не любит массовые мероприятия, особенно когда на них присутствует Александр.

Я поступила бы так же, если б мне не пришлось председательствовать на казни вместе с Вольфгангом, демонстрируя единство. Я прячусь за крупными черными очками, стоя с Джемини с левой стороны сцены. Вечный любитель театральности, он явился в черном цилиндрической шляпе, с короткой траурной фатой, прикрывающей половину лица, и шелковым шарфом, небрежно повязанным на шее.

Он взбудоражен не меньше, чем толпа перед нами.

Константина, стоящая с Александром справа от платформы, сумела переплюнуть Джемини, будто явившись прямо из конца XVIII века. Ее светлые волосы завиты высоко надо лбом, розовые перья и банты украшают пышную прическу, а платье — настоящее облако тафты, расшитое жемчугом и кружевами.

Вольфганг в бархатном пиджаке цвета кровавой запекшейся раны с атласными лацканами горделиво стоит посреди сцены. Он похаживает за спинами шестерых коленопреклоненных с самодовольной улыбкой, застывшей на губах. Как правило, публичные казни — это прерогатива Константины, а не моя. Мой бог более изощрённый, чем её. Смерть не ищет возмездия, только разрушение.

Но Вольфганг попросил меня быть ответственной за смерть как минимум одного.

Смерть витает повсюду вокруг, я практически вижу цепи, сковывающие их души. Но в такой огромной толпе шестеро на сцене — не единственные смерти, что я ощущаю. Есть еще одна душа, которую мой бог заберет сегодня, и она затерянная где-то в гуще тел.

Для этих казней нет предписанного метода. Вольфганг может убивать как ему угодно, и любопытство щекочет основание моей шеи, когда он подходит к столу с арсеналом оружия. Интересно, что же он выберет.

Во мне рокочет глубокая, смутная волна предвкушения; я никогда раньше не видела, как Вольфганг убивает. Воздух сгущается, словно весь город затаил дыхание в ожидании его решения.