(де) Фиктивный алхимик для лаборантки (СИ) - Импульс Лора - Страница 31

— В её основе история Аэла, самого первого меркурия. Один из моих предшественников был слишком откровенен с менестрелем, и теперь эта история кочует из века в век.

— Но ты сначала сказал и «да»! — я не могла остановить нарастающую дрожь в голосе.

— Пойдём наверх, — тихо сказал он, обернувшись к лестнице. — Если собираемся говорить об этом, лучше без лишних ушей. А сюда могут и слуги ненароком заглянуть.

Электрический свет мы включать не стали. Каэр взял высокий бронзовый подсвечник, и одно движение его ладони воспламенило свечи золотым светом — напоминание о том, кто он есть. Мы молча поднялись наверх, шаги гулко отдавались в тишине. Галерея встретила нас длинным рядом портретов, и даже в полумраке я чувствовала их пристальные взгляды.

— Вы ведь не сыновья друг другу, — вырвалось у меня, прежде чем я успела прикусить язык.

— Ни один, — тихо ответил он, не оборачиваясь.

— Но как… как тогда передаётся ваш дар? — я сжала ладони, будто пытаясь удержать реальность на месте. — В вашей семье дети случайно рождаются с ним? Или он проявляется позже уже у взрослых?

— Нет никаких детей, никаких других членов семьи. — Его голос стал глухим. — Меркурий может быть только один, всегда один.

Я замерла на месте.

— Ты меня пугаешь… — прошептала я. — То есть Аэл действительно стал бессмертным? — дыхание сбилось, и слова вышли почти шёпотом. — И ты… ты — это он?

Каэр резко обернулся, пламя свечей дрогнуло от его движения.

— Нет… да… — он сжал кулаки, явно борясь сам с собой. — Не совсем… Проклятье! — в голосе прозвучала боль, не злость. — Погоди, Ир'на, не задавай пока столько вопросов. Я… я не знаю, какой из ответов будет правдой, а ты видела, что бывает, когда я лгу.

— Как когда я спросила, сколько тебе лет? — шёпотом озвучила догадку я, чувствуя, как по спине бегут мурашки.

— Именно. — Он отвернулся, будто боялся, что я увижу что-то лишнее в его глазах.

Мы дошли до библиотеки. Каэр молча поставил подсвечник на стол, усадил меня в кресло в дальнем углу, сам же не сел, а принялся расхаживать по комнате, то и дело бросая на меня быстрые взгляды. Пламя свечей ритмично колыхалось, как будто вторило его шагам, и в этой полутьме он казался почти нереальным — не человеком, а тенью того самого Аэла из песни.

— Аэл был мечтателем, — медленно произнёс Каэр, и голос его странно дрогнул. — Наивным идиотом. Но, — он горько усмехнулся, — весьма неглупым идиотом, к сожалению... Песня не врёт: его напугало, как быстро зачахли его родители… Я не помню всех деталей… наверное, это была болезнь, какая-то древняя зараза, сгинувшая во тьме веков. Но, что могу сказать точно, сам Аэл был тогда совсем юн. Он не хотел повторить судьбу родителей, и потому, развеяв их пепел, он поклялся обмануть смерть. Не смириться. Не стать очередной горсткой праха.

Он резко поднял голову, глядя на меня с каким-то почти безумным блеском:

— Есть в вашем мире легенды про вещество, дающее вечную жизнь?

— У нас это называют философским камнем, — ответила я, чувствуя, что голос звучит слабее, чем хотелось бы. — Многие алхимики в прошлом стремились его получить. Но потом наука доказала, что это невозможно.

— Ошибается ваша наука! — Каэр почти рассмеялся, но в этом смехе было столько горечи, что мне стало не по себе. — Аэл потратил годы, провёл тысячи опытов, в которых гибли люди и рушились города. Но он добился успеха. Он вырвал у самой смерти её секрет, познав, как заключить в себе чистый источник неиссякаемой энергии. Он прожил больше сотни лет, совсем не постарев. Он понял, что огонь в его крови не просто даёт жизнь, но может быть использован и по-другому… Чтобы подогреть ванну… или сжечь врага заживо.

— И что же он делал чаще?

Каэр усмехнулся, но в этой усмешке слышался холод, а не шутка.

— Думаю, всё же первое. Хоть вторым, — он опустил взгляд, — точно не брезговал.

— Но он… всё же умер?

— Его убили. — Каэр сказал это тихо, почти шёпотом, и от этого стало ещё страшнее. — Попытались убить. Сбросили на него валун, раскроив череп, переломав каждую кость. Любой другой умер бы мгновенно. А Аэл… — Каэр прикрыл глаза, словно прочувствовал это, — мёртвый Аэл загорелся… Не только сам валун, оплавились и ближайшие скалы, а средь них возник новый человек, на вид примерно того же возраста, помнящий всю жизнь предшественника… но уже не он. Это он взял себе имя Меркурий… И если Аэл не всегда считался со средствами, то его последователь был, действительно, жесток. Меркурий научился управлять огнём и грозой по собственному желанию, но через годы он понял, что с каждым ударом стихии он контролирует свои действия всё хуже и хуже. И наконец, в этом пожаре он сгорел сам… И тоже воскрес, переменившись. То был Трид, он пытался разобраться, чем же теперь он… чем

мы,

отличаемся от людей. Он придумал легенду про демоническую расу меркуриев, но относительно нашей природы пришёл к выводу, что некоторые факторы усиливают наши способности, но ослабляют контроль. А ещё, что в отличие от зажигания свечей и подогрева воды, мощные разряды молний приближают тот самый день самовозгорания… Он прожил век, почти не растеряв сил, и проверил эту теорию на себе, растратив свой ресурс за пару месяцев. Следующие несколько, пользуясь его исследованиями прожили довольно тихую почти нормальную жизнь, каждая последующая была не по-человечески длинна, но всё ж чуть короче предыдущей.

Я ощущала, как кожа покрывается мурашками.

— Сколько же их было… до тебя? — едва слышно спросила я.

— Десятки. Может, сотня. — Он пожал плечами, как человек, привыкший к этой мысли, но в его голосе было что-то ломкое. — Я мог бы поискать точнее по старым бумагам, но сам уже не помню. И про возраст я тебе ответить не мог, я понятия не имею, сколько прошло лет.

— Но ты помнишь их жизни?

— Нет. — Каэр резко покачал головой. — Только своего предшественника. И не так, будто это был я сам, а скорее будто я десять лет играл его роль в театре, прожил его жизнь на сцене. Парочку, что были до него, я знаю, будто читал о них книгу или рассматривал галерею фотопластин с эпизодами их жизни.

— Или смотрел кино.

— Кино?

— Это как фото, только движется и со звуком.

— Да, как кино. Так что, наверное, тебе я не сильно соврал про тридцать пять… именно помню я где-то около сорока лет. Остальные жизни я знаю лишь по обрывкам снов и дневникам моих предшественников, правда, их чувства, боль, их эмоции — они сохраняются, переходят к следующей личности… видимо, это и есть душа. Впрочем, из песни выходит, что души у меня нет, а это что-то другое.

— А если это всё же душа? — тихо спросила я. — Получается, ты её носишь в себе, но каждый раз, когда рождается новый «ты», всё, что было раньше, умирает…

— Не просто умирает. — Каэр сел на край стола, сцепив пальцы, и я заметила, как побелели костяшки. — Оно гниёт. Чужие сожаления, ошибки, боль… — он замолчал, подбирая слова, — они не исчезают, они прожигают тебя изнутри, пока не остаётся ничего, кроме огня.

Он замолчал, глядя куда-то сквозь меня, и я почувствовала, что это молчание страшнее любых его слов.

— Что будет, когда срок существования личности начнёт исчисляться не годами, а месяцами? — продолжил он, наконец. — Или днями. А если дойдёт до минут? Представь: ты что-то начал, моргнул — и всё, ты уже другой, а тот, кто был до тебя, умер. Но умер не полностью — его вина, его страхи остаются с тобой, накапливаются.

У меня похолодели ладони.

— Но пока ты всё ещё ты, — я, поднялась и взяла его за руку.

— Пока да. — Он усмехнулся, но эта усмешка была как осколок стекла. — Но каждый раз, когда я вижу грозу, я думаю: вдруг это последняя. Сейчас я спалю очередной сарай и вновь запущу этот цикл. Цикл, из которого некоторые уже пытались выйти… но ведь для нас нет окончательной смерти... Аэл был уверен, что он обманул её, однако он сам оказался обманут. Он открыл не вечную жизнь, а вечную агонию! И я к ней уже близок.