Безумная Омега (ЛП) - Роузвуд Ленор - Страница 83

— Тебя бы это задело?

— Что?

— Если бы двое твоих альф были друг с другом.

— Они не мои альфы, — быстро поправляю я, игнорируя тихий рык Рыцаря за спиной. — Но нет, меня бы это не задело. — я колеблюсь, но решаю, что честность — лучший путь. — Вообще-то… это даже возбуждает.

Брови Гео взлетают вверх.

— Но это не имеет значения, — продолжаю я, поправляя халат. — У меня уже есть пара.

Рыцарь шевелится за моей спиной, и я чувствую, как внимательно он слушает. В его позе появилось напряжение, которое я ощущаю даже не глядя.

— Ах да, загадочный Азраэль. — Гео подается вперед, опираясь локтями о колени. — Он действительно стоит всей этой возни? Высокородная леди вроде тебя, преследующая альфу по всем Внешним Пределам… это выглядит как-то шиворот-навыворот, не находишь?

Его слова задевают за живое, бередя сомнения, которые я предпочла бы оставить похороненными. Что, если Азраэль меня не ищет? Что, если он уже живет дальше? Что, если я никогда не была для него так важна, как он для меня?

Я ощетиниваюсь, вызывающе вздернув подбородок.

— Азраэль ищет меня, — заявляю я с уверенностью, которой во мне больше нет. — Он сделает всё, чтобы меня найти.

— Возможно. — голос Гео смягчается, и на мгновение в его взгляде, изучающем мое лицо, проскальзывает искреннее сочувствие. — Надеюсь, это правда.

Прежде чем я успеваю ответить, дверь распахивается. Вваливается Ворон, поддерживая пугающе бледного Николая, который тяжело навалился на него. Рубашка Николая в пятнах крови, а его обычно острые глаза затуманены и расфокусированы. Мое сердце болезненно екает: предчувствие, что что-то не так, наконец сливается с реальностью.

Я едва знаю этого человека несколько дней. Как я вообще могу что-то чувствовать по отношению к нему? Какое мне дело, выживет он или сдохнет? Но мне есть дело. И я это ненавижу.

— Ради всего святого, сколько раз я тебе говорил: целься в сердце? — ворчит Гео, не вставая с кресла. — У тебя хреновый прицел, когда ты думаешь не головой, а членом.

— Это не я сделал! — огрызается Ворон, борясь с весом Николая. Это наконец заставляет Гео оторвать задницу от кресла и помочь. — Он попал в засаду и явно не в форме. Но я не думаю, что дело в новых ранах. Похоже на инфекцию.

Надрыв в голосе Ворона меня удивляет. В нем слышится настоящий страх. Николай бормочет что-то невнятное, его голова безвольно никнет на плечо Ворона. Да, он совсем плох.

— Снова позову этого чертова дока, — ворчит Гео, уже направляясь к двери. — Но он не обрадуется второму вызову за день. Особенно после того дерьма, что вы устроили раньше.

— Можете положить его здесь, — говорю я, уже выходя в коридор к гостевой спальне, из которой только что вышла.

Ворон благодарно кивает, вместе с Гео ведя Николая за мной. Рыцарь рычит мне в спину, будто уже считает наше «гнездо» своей территорией, но одного моего молчаливого качка головой достаточно, чтобы он отступил.

— Прекрасно, — бормочет Николай, когда Ворон опускает его на матрас. Его голос хриплый, натянутый. — Сдохну в постели, в которой гигантский монстр трахал мою пару. Идеально.

— Это было пианино, а не кровать, — любезно уточняю я.

— Ты не сдохнешь, хренова королева драмы, — рявкает Ворон, но дрожь в голосе выдает его беспокойство.

Я подхожу к кровати и прикладываю ладонь к лбу Николая. Он горит; его кожа под моими пальцами горячая и липкая. Такой сильный жар — это не к доброму.

— Лихорадка очень сильная, — шепчу я, убирая руку.

Но Николай перехватывает мое запястье, его глаза приоткрываются и фиксируются на моих.

— Не останавливайся, — шепчет он, прижимаясь к моей ладони с поразительной уязвимостью. — Так хорошо.

В моей груди что-то смягчается, в стене, которую я воздвигла против него, появляется крошечная трещина. Его проще ненавидеть, когда он ведет себя как заносчивый козел. Этой версии — охваченной лихорадкой и ищущей утешения — сопротивляться куда труднее.

— Я принесу аптечку, — сдавленно говорит Ворон. — И воды. У него наверняка обезвоживание.

Пока Ворон спешит вон из комнаты, я неохотно возвращаю руку на лоб Николая, убирая влажные от пота белые волосы с его лица. Рыцарь застыл в углу, наблюдая своими пронзительными голубыми глазами, но не делая попыток вмешаться.

— Пей, — командую я, поднося стакан с водой к губам Николая, когда возвращается Ворон. — Маленькими глотками.

Он подчиняется, на удивление послушный в своей слабости. Осушив стакан, он одаряет меня лихорадочной улыбкой.

— Знаешь, от чего мне действительно стало бы легче?

— От чего? — подозрительно спрашиваю я.

— От прощального минета.

А вот и тот Николай, которого я знаю.

— Тебе повезло, что я списываю это на бред, — холодно отвечаю я, — иначе я бы попросила Рыцаря его тебе откусить.

— Неужели ты настолько жестока, что откажешь человеку в его последнем желании? — ему удается выглядеть одновременно жалким и самодовольным.

Я закатываю глаза.

— Хорошая попытка, но максимум, на что ты можешь рассчитывать — это если приклеишь мое фото на лоб Ворону.

Хриплый смешок вырывается у него, сменяясь гримасой боли. Ворон возвращается с аптечкой и бросает на меня благодарный взгляд, ставя её на кровать.

— Дай взглянуть на раны, — говорит Ворон, оттягивая окровавленную ткань рубашки Николая. Зрелище под ней пугающее. Злые красные полосы расходятся от зашитых пулевых отверстий на спине, а новая ножевая рана хоть и не выглядит глубокой, но кровоточит не так сильно, как должна бы. Видимо, он уже потерял слишком много крови раньше.

Николай кривится, когда Ворон начинает очищать раны.

— Если уж мне суждено, чтобы медсестра обтирала меня губкой, нельзя, чтобы это была она? — бормочет он.

Я вскидываю руки, отступая.

— Мой маникюр и так уже натерпелся, большое спасибо. — это слабое оправдание, но правда в том, что я не хочу рисковать и прикасаться к нему снова. Это заставляет меня чувствовать то, чего я чувствовать не хочу.

— Игнорируй его, — говорит Ворон, работая на удивление осторожно. — Он всегда невыносим, когда болеет. Альфьи комплексы и всё такое.

— Я с ними знакома, — сухо замечаю я.

Удивительно наблюдать, как Ворон ухаживает за Николаем. В его движениях чувствуется привычная ловкость, будто он делал это уже сотни раз. Его лицо — маска концентрации, но за ней я улавливаю проблески искреннего страха. И чего-то куда более глубокого.

Когда глаза Николая закрываются, и он начинает проваливаться в забытье под двойным ударом боли и лихорадки, я ловлю себя на том, что изучаю Ворона.

— Ты ведь действительно дорожишь им, верно? — слова вырываются прежде, чем я успеваю их остановить.

Руки Ворона на мгновение замирают, на лице мелькает удивление. Затем он возобновляет работу, сосредоточенно очищая колотую рану.

— Это не имеет значения. — его голос едва слышен. — Это всегда была дорога с односторонним движением.

Я смотрю на то, как бережно двигаются его пальцы, на то, с каким вниманием он относится к каждой детали ухода за Николаем.

— Я бы в этом не была так уверена.

Ворон открывает рот, чтобы ответить, но дверь распахивается, являя нам взъерошенного доктора Райфилда. Глаза врача всё еще слегка налиты кровью.

— Мои мозги все еще набекрень, — плоско роняет доктор Райфилд, потирая виски, — но разве я только что не закончил латать этого кадра?

Щеки Ворона слегка розовеют.

— Насчет того, что было раньше… Простите. Ничего личного.

Доктор одаряет его испепеляющим взглядом.

— Избавьте меня от этого. Дайте посмотреть, с чем мы имеем дело.

Я отступаю, давая врачу место для работы. Он осматривает Николая с клинической эффективностью, время от времени издавая неодобрительные звуки. В конце концов он вкалывает ему антибиотик и жаропонижающее.

— У него довольно серьезная инфекция, — объявляет доктор Райфилд, собирая инструменты. — Я ввел ему антибиотик широкого спектра действия, это должно помочь, но за ним нужно внимательно наблюдать следующие несколько дней. — он обводит комнату взглядом. — Желательно кому-то другому. Позвоните мне, если лихорадка усилится или если он сдохнет.