Книжная волшебница. Жить заново (СИ) - Петровичева Лариса - Страница 42

– Век живи, век учись. Ты что в такую рань-то поднялась?

Эльза улыбнулась.

– У меня рабочий день с половины восьмого.

– Понял. Смотри, не перетрудись там.

Виктория уже сидела в столовой, задумчиво намазывая апельсиновый джем на поджаренный треугольный ломтик хлеба. Вид у нее был спокойный и задумчивый – увидев Эльзу, она улыбнулась, но в глазах осталась темная тень, словно Виктория о чем-то грустила и никому не хотела показывать своей грусти.

– Я вписала тебя в патент, – сообщила она. – Когда нашу с тобой машинку примут, а ее не могут не принять, придут денежки! Хороший такой звонкий ручеек, почти река.

– Деньги всегда кстати, – улыбнулась Эльза и, сев напротив, сказала: – Я вижу, тебе грустно. Если захочешь и когда захочешь, мы можем обо всем поговорить.

Виктория неопределенно пожала плечами.

– Ну не то что бы грустно… – сказала она. – Скорее, задумчиво. Ведь при жизни он был совсем другим, правда?

Эльза кивнула. Не стоило уточнять, кого именно имела в виду Виктория.

– Я почитала учебник истории, – продолжала она. – С таким человеком вообще нельзя иметь ничего общего. Просто ничего! И ясное дело, он очень скоро раскрылся бы во всей красе, и нам от этого не было бы ничего хорошего, правда?

– Правда, – согласилась Эльза. – Мой покойный муж тоже долго притворялся, а в конце концов раскрылся, да. Ты права.

Она сама удивилась тому, насколько спокойно и равнодушно сказала о Лионеле “Мой покойный муж”. Эта часть ее истории закончилась, ее похоронили в безымянной могиле, и все чувства, которые были с ней связаны, поблекли и утратили смысл.

– Но с другой стороны, может, люди все-таки способны меняться в лучшую сторону, – продолжала Виктория. – И ко мне ни один мужчина еще так не относился. Я понимаю, что он мог остаться таким, как был, и все такое, и не стоит проверять на себе всякие глупости, но… – она положила кусочек джема на очередной хлебный треугольник и добавила: – Все-таки мне немного грустно, Цветочек.

– У тебя еще будут счастливые отношения, – твердо заявила Эльза. – Хорошие и долгие. И с тем, кто жив, а не умер четыре с половиной века назад.

Виктория вздохнула. Постучала по столу, вызывая себе кофе, и Эльза добавила:

– А творожное суфле с шоколадом?

Анкорянка улыбнулась.

– Цветок, ты не представляешь, сколько я его уже съела. Больше не лезет.

Да, если Виктория не смогла заесть грусть любимым десертом, значит все было серьезно. Эльза погладила ее по плечу, и девушка опустила голову, словно не хотела, чтобы кто-то видел ее лицо.

– Знаешь, перед тем, как меня сюда отправили, я взяла “Диану” Тронкетти, – сказала Эльза. – И там была такая строчка: “Найди спасение в труде”. Мне кажется, с твоим характером это толковый совет.

Виктория негромко рассмеялась.

– Календарно-тематическое планирование я уже написала. Конспекты занятий редактировала. Займусь, пожалуй, тем рюкзаком с руками, про который тогда рассказывала. Или подкорректирую свой наблюдательный артефакт, чтобы он мог сохранять то, что показывает.

– Вот видишь, – улыбнулась Эльза. – Сколько дел! Сколько всего еще надо запатентовать!

– Ты права, Цветок, – кивнула Виктория. – Мужики приходят и уходят, а патентные отчисления с тобой до самого конца.

***

Дальше все пошло спокойно, уравновешенно и по-провинциальному мило.

Почти до начала учебного года каждый новый день был похож на предыдущий. Эльза просыпалась в шесть, завтракала и отправлялась вместе с Берном в библиотеку – закрыв дверь, они целовались, словно школьники, и в этом было что-то настолько невинное и чистое, что Эльзе хотелось петь.

Потом начинался рабочий день. Появились новые иерохи – Эльза пшикала в них дым-зельем, и они растворялись с недовольным жужжанием. Несколько раз каталог приходилось успокаивать – он так волновался, что с трудом мог устоять на месте, но Берн говорил, что с ним такое бывает.

Астрарий ни разу не звенел. Когда Эльза подходила к портретам, то замечала, что портрет Павича постепенно меняется. Мазки краски ложились по-новому, поле битвы с воронами и головой на пике отступало, и Эльза решила, что к новому году это будет обычный портрет без пугающих подробностей.

Виктория занималась своим артефактом-книгой, стараясь сделать так, чтобы он запоминал все, что увидел, и фиксировал в кристалле, но дело почему-то буксовала. Изобретательница стала угрюмой, заметно нервничала, и Аргус, замдекана боевого факультета, даже прикрикнул на нее однажды:

– МакАрти, вы должны сосредоточиться! Учебный год на носу, а у вас на уме невесть что!

Эльза вздыхала, понимая, что именно у Виктории на уме – и из-за этого у нее как раз не идут дела с изобретениями. Вовремя же они успели спасти Берна от проклятия! Погрузись Виктория в свою меланхолию, у них ничего бы не вышло с артефактом.

Геллерт вернулся из больницы через неделю – выглядел осунувшимся и бледным, рассказал, что ему вырезали камень в желчном пузыре. Ректор Стоун искренне сочувствовал, сообщил, что у него была такая же операция пятьдесят два года назад, и докторишки из Роттенбурга располосовали ему весь живот от своих великих знаний.

– А в “Книге червей” было заклинание Смертного камня? – поинтересовался Геллерт. Стоун с мрачным видом пришел в библиотеку, затребовал у каталога постраничное описание и да, именно такое заклинание там и нашлось.

– Получается, мы были правы, – заметил Геллерт. – Иллюзионист похитил “Книгу червей”, чтобы ударить по мне.

– Попроще ничего не нашлось? – нахмурился Берн. – Камнем по голове, например?

Геллерт улыбнулся.

– На камне останутся его руны. А камень в желчном пузыре это совершенно независимое дело. Может получиться без всякой магии. Смерть от естественных причин, вот и все.

Эльза слушала следователя, и с каждым шагом ей становилось все страшнее. Никто не может нанести удар по обитателям академии снаружи, но вот бить по ним изнутри – запросто.

Новых трещин больше не было. Камни Живы не показывались, и Эльза невольно этому радовалась. Мир сохранял стабильность и покой, мир был устойчив и познаваем, и даже Серафину, которая не пропускала Эльзу без язвительной шпильки в ее адрес, можно было вынести.

– Да-да, я одета хуже, чем скотница, – кивнула она в ответ на очередную любезность. – Вы прекрасно разбираетесь в их одежде, как я вижу. Большой опыт работы со скотом?

Серафина прошипела что-то злобное, а Джемс, который менял паркетные плашки в стороне, расхохотался так, что даже сел на пол.

– Конечно, у нее большой опыт! – воскликнул парень. – Она ж с людьми работает, а люди та еще скотина! Папаша мой всегда так говорил, пока от пьянки не помер.

Серафина шутку не оценила – в тот же день Джемса оштрафовали. К штрафу он отнесся философски: денег не жалко, мол, в академии и так живешь на полном обеспечении, а чтоб жрать не давали, такого даже в тюрьме не бывает, так что штрафами его не запугать.

Но за три дня до начала нового учебного года все изменилось. Начали съезжаться студенты и преподаватели, и летняя тишина академии рассыпалась, как разбитое стекло. Кругом теперь был народ. Студенты ходили то к Кимбри за новыми подушками и одеялами, то в библиотеку за комплектами книг к учебному году, и Эльза просто с ног сбивалась на выдаче. Были пятикурсники, которые уже взялись за дипломы: они приходили в библиотеку сразу после завтрака, забывали об обеде, и вечером их приходилось выгонять чуть ли не силой.

Первокурсники ходили по Сердцу академии, растерянно глядя по сторонам и не зная, куда приткнуться. Второй курс смотрел на них снисходительно, с видом стреляных воробьев, и новые жители академии трепетали все сильнее.

Приехал и Шеймус Ландри – даже не заходя в свою комнату, чтобы отдохнуть с дороги, он объявил общее собрание факультета, и Виктория, сменившая привычную трудовую одежду изобретательницы на закрытое темно-синее платье с высоким воротником и белоснежным кружевом манжет, вышла из комнаты и заметила Эльзе: