Пленница дракона (ЛП) - Роуз Аллегра - Страница 19

Именно эта нежность сбивает меня с толку сильнее всего — противоречие между грубым доминированием и тщательной заботой после. Словно я дорога ему, нечто, что нужно беречь, а не просто вещь, которой владеют.

— Зачем ты это делаешь? — спрашиваю я, голос звучит тихо в наполненной паром тишине.

Его грудь вибрирует у моей спины, не совсем смех.

— Мою тебя? Это практично. Мы будем заниматься этим несколько дней, и…

— Нет, — перебиваю я, удивляя саму себя смелостью. — Не купание. А… — Я пытаюсь найти слова, чтобы не звучать жалко. — Нежность. После.

Его руки замирают, одна ложится на мой живот, где его семя всё еще запечатано внутри меня узлами.

— Присвоение не обязательно должно быть наказанием, — говорит он наконец. — Даже когда оно начинается как похищение.

Слова не имеют для меня смысла, противореча всему, что я узнала о Прайм-альфах за последнее десятилетие. Прежде чем я успеваю спросить что-то еще, очередная волна жара прошибает меня, и связный разговор становится невозможным.

Паттерн повторяется весь день — присвоение, за которым следуют короткие периоды ясности, становящиеся всё короче по мере усиления моей течки. Он берет меня везде — на полу у камина, нагнув через спинку кресла, на балконе, где любой пролетающий мимо дракон мог бы стать свидетелем моего подчинения. Его выносливость оказывается нечеловеческой, его гон соответствует моей течке бесконечной способностью к размножению.

Между соитиями я дрейфую в лихорадочных снах, где прошлое и настоящее смешиваются в дезориентирующие фрагменты. Воспоминания всплывают сами собой — моя семья до Завоевания, смеющаяся за ужином в нашем маленьком пригородном доме. Ужас первого появления дракона на телевидении, массивные крылья, закрывающие солнце над тем, что раньше было Вашингтоном. Годы, потраченные на создание личности библиотекаря-беты, которая сохраняла бы меня в безопасности, заучивание деталей жизни, которой я никогда не жила до вторжения Праймов.

Эти обрывки моего предыдущего существования делают нынешний плен еще более резким. Контраст между тем, кем я была, и тем, чем я стала — присвоенной омегой, сосудом для размножения, чье тело принимает свою биологическую судьбу с постыдным энтузиазмом.

К третьему дню физическая трансформация завершена. Мое тело адаптировалось к невозможной анатомии Кайрикса; первоначальная боль полностью уступила место удовольствию, которое я больше не могу притворно отвергать. Его стволы-близнецы скользят в меня теперь с отработанной легкостью, мои внутренние стенки с готовностью уступают, чтобы вместить ребристые длины, которые казались невозможными всего несколько дней назад. Моя биология омеги реагирует на его присутствие альфы с автоматической точностью — зрачки расширяются, кожа краснеет, влага собирается между бедрами, когда бы он ни вошел в комнату.

— Смотри, как ты готовишься от одного моего запаха, — замечает он во время одного из присвоений, пальцы скользят сквозь обильную смазку между моими бедрами. — Твое тело жаждет меня еще до того, как я коснусь тебя.

Это правда, и мы оба это знаем. Он изучил каждый дюйм моего тела с безжалостной точностью, обнаружив чувствительные точки, о существовании которых я не знала — место прямо за ухом, заставляющее меня дрожать, когда он рычит в него; точное давление на соски, необходимое, чтобы моя спина непроизвольно выгнулась; идеальный угол, чтобы попасть в точку глубоко внутри, заставляющую меня выкрикивать его имя, несмотря на все мои усилия не делать этого.

Самое тревожное — моя растущая зависимость от его похвалы: рокочущее «хорошая девочка», когда я принимаю обе его длины без сопротивления, собственнический рык «моя», который почему-то утешает, а не отталкивает. Мои инстинкты омеги млеют под его одобрением, ища его с растущим отчаянием по мере того, как жар разрушает высшее мышление.

— Вот так, — бормочет он, когда я кончаю вокруг него. — Сжимай меня именно так. Идеальная омега. Так хороша для меня.

И, да помогут мне небеса, я отвечаю — внутренние стенки сжимаются вокруг его вторжения, вытягивая его разрядку с биологической эффективностью, которая вызывает одобрительный рокот в его груди. Положительное подкрепление создает цикл, который я, кажется, не могу разорвать — удовольствие, похвала, еще больше удовольствия, еще больше капитуляции.

— Ты идеальна такой, — шепчет он во время одной из коротких передышек, его когти вычерчивают узоры на моей влажной от пота коже. — Принимающей то, кто ты есть, вместо того чтобы бороться с этим.

— Я ничего не принимаю, — слабо протестую я, но слова звучат фальшиво даже для моих ушей. Мое тело сделало свой выбор, что бы ни утверждал мой разум.

Он усмехается; звук вибрирует в его груди, на которой покоится моя голова.

— Говори себе всё, что нужно, маленькая омега. Твое тело знает правду. — Его рука скользит между моих бедер, находя меня уже мокрой и готовой, несмотря на множественные присвоения. — Видишь? Уже жаждешь добавки.

Прежде чем я успеваю возразить дальше, жар снова накатывает, смывая сопротивление приливом биологического императива. Он переворачивает меня, ставя на четвереньки с отработанной сноровкой.

— Я хочу попробовать кое-что, — говорит он голосом, грубым от гона. — Новый угол. Думаю, тебе понравится.

Он слегка корректирует мою позу, наклоняя мои бедра под точным углом, прежде чем податься вперед одним мощным толчком, который бьет по чему-то глубоко внутри меня так, что за веками взрываются звезды.

— Вот оно, — рычит он; удовлетворение очевидно в его голосе, когда я вскрикиваю. — Я знал, что твое тело скрывает от меня еще секреты.

Присвоение грубее, чем раньше; его контроль ускользает по мере того, как его собственный гон усиливается в ответ на мою растущую нужду. Его когти сжимают мои бедра достаточно сильно, чтобы оставить следы, его темп неумолим, пока он входит в меня с целеустремленной решимостью.

Чешуя расползается дальше по его коже, темнея от обсидианового до чего-то более глубокого, поглощающего свет. Его глаза светятся ярче, зрачки сужаются в тонкие линии, пока его более человеческие черты отступают перед драконьей природой. Маленькие языки пламени вырываются из его рта с каждым вдохом, наполняя воздух между нами запахом горящей корицы.

Демонстрация едва сдерживаемой мощи должна меня пугать. Вместо этого она вызывает очередной прилив влаги — моя биология омеги реагирует на доказательство силы альфы вшитой покорностью.

— Моя, — рычит он; слово едва узнаваемо как речь, скорее первобытная заявка прав, чем коммуникация. Его темп ускоряется до чего-то на грани насилия, сила его толчков двигает меня вперед с каждым ударом бедер.

Удовольствие нарастает с безжалостной эффективностью, туго скручиваясь у основания позвоночника, прежде чем взорваться волнами, оставляющими меня рыдающей от интенсивности. Он следует за мной мгновения спустя, двойные узлы раздуваются, сцепляя нас вместе, пока очередной поток горящего семени заполняет мою утробу.

День проходит как в тумане всё более интенсивных присвоений. Он берет меня, нагнув над своим столом — полированный камень холодит разгоряченную кожу, пока он вбивается в меня сзади, одной рукой запутавшись в моих волосах, чтобы выгнуть мою спину именно под тем углом, который, как он выяснил, сводит меня с ума. Позже — у перил балкона, горный воздух целует мою пылающую кожу, пока он присваивает меня там, где любой пролетающий дракон мог бы стать свидетелем моего подчинения.

— Ты так прекрасно принимаешь мои узлы теперь, — хвалит он, наблюдая, как мое тело растягивается вокруг раздувающихся оснований его стволов во время одного особенно интенсивного соития. — Смотри, какой жадной ты стала.

Иногда он заставляет меня смотреть, ставя перед зеркалом, пока берет сзади, вынуждая быть свидетельницей моей собственной капитуляции — раскрасневшаяся кожа, расфокусированный взгляд, губы, приоткрытые в удовольствии, которое я больше не могу притворно отвергать. Визуальное доказательство моей трансформации должно приводить меня в ужас; вместо этого оно вызывает очередной прилив влаги, покрывающей его и без того глубоко погруженные члены.