Пленница дракона (ЛП) - Роуз Аллегра - Страница 22

— Зачем ты мне это показываешь? — спрашиваю я, и подозрительность вновь пробивается сквозь мой восторг книголюба. Это какой-то изощренный психологический трюк? Предложить интеллектуальную стимуляцию, чтобы сделать плен более сносным?

— Потому что ты библиотекарь, — просто говорит он. — И потому что он мне нужен.

Я поворачиваюсь к нему, замешательство на миг пересиливает настороженность.

— Тебе нужен библиотекарь? Ты похитил и присвоил меня ради моих навыков каталогизации?

Его смех застает меня врасплох — более глубокий, чем человеческий, но искренний, без той издевательской нотки, которую я ожидала.

— Не в первую очередь, нет. Но было бы расточительно игнорировать твой опыт, когда у меня есть сотни томов, нуждающихся в правильной организации и сохранении.

Это создает совершенно новый вид замешательства. Мое тело повсюду несет следы его обладания — синяки от его мощных рук, небольшие ожоги там, где его контроль давал осечку в моменты близости, и, что самое неизгладимое, — след от укуса на шее, заживающий в шрам, который помечает меня как его вещь. И все же, наряду с этим физическим владением, он предлагает интеллектуальную деятельность, по которой я изголодалась за годы пряток.

— Какое тебе дело до того, что станет с человеческими книгами? — бросаю я вызов, пытаясь понять это противоречие между завоевателем, которого я ждала, и… тем, кто стоит передо мной.

— Память драконов долга, — отвечает он, подходя к ближайшей полке и выбирая том с удивительной для его когтистых рук осторожностью. — Мы помним цивилизации, которые расцветали и гибли еще до того, как люди выползли из пещер. Мы понимаем ценность сохранения знаний даже — а возможно, и особенно — покоренных народов.

Он протягивает мне книгу — первое издание философского трактата времен до Завоевания, который я видела только в дешевых репринтах. Я забираю её автоматически, пальцы сами собой ласкают кожаный переплет.

— Я хочу, чтобы ты помогла организовать эту коллекцию, — говорит Кайрикс, глядя на мое непроизвольное благоговение перед предметом в моих руках. — Каталогизировать её должным образом. Определить нужды в реставрации. Применить свои знания к тому, что может оказаться последним полным собранием человеческой мысли в этом секторе.

Мне следовало бы отказаться из принципа. Выстроить стену между захватчиком и пленницей, между сопротивлением и подчинением. Но книги зовут меня — не только своим физическим присутствием, но и тем, что они олицетворяют. Связь с миром до драконов. Сохранение человеческих достижений вопреки завоеванию. И, что самое заманчивое, — цель, выходящая за рамки простого размножения.

— Почему ты доверяешь мне это? — спрашиваю я, прижимая том к груди. — Я могла бы повредить их. Уничтожить.

Его пристальный взгляд встречается с моим.

— Ты этого не сделаешь. Ты слишком любишь книги — я увидел это по твоему лицу в ту секунду, когда мы вошли. К тому же, — добавляет он обыденным тоном, — куда бы ты делась, если бы попыталась сбежать? Как далеко ты уйдешь — присвоенная омега, несущая мой запах — в горах, доступных только для полета?

Правда жалит, тем более из-за своей неоспоримой логики. Я в ловушке в любом случае. Выбор не между свободой и пленом, а между бессмысленным пленом и… этим.

— Хорошо, — говорю я наконец, и слово звучит скорее как поражение, чем как согласие. — Я помогу с твоей коллекцией.

Когда он улыбается — не той хищной улыбкой присвоения, а чем-то почти искренним — я говорю себе, что моя реакция — это просто биология омеги, отвечающая на одобрение альфы. Ничего больше. Ничего значимого.

— Отлично, — говорит он, оглядывая огромную коллекцию. — С чего предлагаешь начать?

Я провожу пальцами по ближайшим корешкам, обдумывая вопрос с профессиональной отстраненностью, за которую цепляюсь как за спасательный круг. Это, по крайней мере, знакомая территория. Это я понимаю.

— Сначала оценка состояния, — говорю я, вживаясь в роль библиотекаря, которая кажется мне более подлинной, чем маскировка под бету или подчинение омеги. — Затем базовая категоризация. После этого — надлежащая система каталогизации, которая подойдет как для человеческих, так и для драконьих методов классификации.

Я уже мысленно проектирую систему, профессиональный азарт на мгновение перевешивает личные обстоятельства. Подняв взгляд, я обнаруживаю, что Кайрикс наблюдает за мной с необычной интенсивностью.

— Что? — спрашиваю я, внезапно засмущавшись.

— Ничего, — отвечает он, но выражение его лица говорит об обратном. — Просто… освежает видеть страсть к чему-то, кроме выживания или сопротивления.

Это наблюдение бьет слишком близко к истине, к которой я не готова. Я отвожу взгляд, фокусируясь на книгах, а не на существе, которое почему-то способно их ценить.

— Нам понадобятся соответствующие архивные материалы, — говорю я деловито, переводя разговор в практическое русло. — Бескислотная бумага, клей консервационного качества, если переплеты нуждаются в ремонте, контроль влажности для старых томов…

Перечисляя требования, я убеждаю себя, что это всего лишь стратегия выживания: покорность, покупающая время до того момента, когда побег станет возможным; интеллектуальная деятельность, защищающая мой разум, пока тело остается в плену. Но это объяснение кажется пустым даже мне самой, особенно когда Кайрикс начинает расспрашивать меня о литературе с искренним любопытством, обсуждая интерпретации текстов, которые, как я полагала, ни один Прайм не станет ценить.

Когда несколько часов спустя мы покидаем библиотеку, у меня кружится голова от противоречий, которые я не могу примирить. Существо, присвоившее меня против моей воли — это тот же самый индивид, который берет древние книги с бережным благоговением. Завоеватель, насаждающий господство Праймов, одновременно с преданной точностью сохраняет человеческие знания. Альфа, который довел меня до мольбы и униженной омежьей покорности, также вступает со мной в интеллектуальный диалог, будто мои мысли имеют ценность за пределами моей биологической функции.

Я не знаю, что делать с этими противоречиями. Не знаю, как ненавидеть того, кто опровергает истории сопротивления, на которых я строила свое понимание мира. Не знаю, как сохранять эмоциональную дистанцию, когда он предлагает то единственное, чего я больше всего жаждала годы подполья — признание моего разума наравне с моим телом.

В ту ночь я засыпаю в окружении книг, которые он позволил мне взять в покои. Запах бумаги и кожи успокаивает меня эффективнее любой запертой двери или стражи. Моя последняя осознанная мысль — самая опасная из всех:

Что, если всё, что я думала о Праймах — и о нем — неправда?

Глава 11

Лихорадочный бред

Библиотека дает мне цель, но лихорадка предает меня.

Все начинается с легкой головной боли — раздражающей пульсации за глазами, которую я списываю на переутомление от каталогизации томов с выцветшим шрифтом. К вечеру начинают ныть суставы, кожа кажется слишком натянутой, а каждое глотание превращается в пытку. Толстые каменные стены библиотеки, которые раньше дарили покой, внезапно начинают давить. Книги выскальзывают из моих дрожащих пальцев.

— Ты больна, — замечает Кайрикс. Его золотые глаза сужаются, когда он видит, как я неуклюже пытаюсь удержать кожаный переплет трактата по астрономии времен до Завоевания.

— Я в порядке, — настаиваю я, хотя по позвоночнику пробегает сильный озноб, опровергая мои слова с ужасающей несвоевременностью.

Прежде чем я успеваю отстраниться, он прикладывает тыльную сторону своей чешуйчатой руки к моему лбу. Я вздрагиваю от контакта — не от чужеродной текстуры его чешуи, а от того, какой чудесно прохладной она кажется на моей пылающей коже. Для дракона, чья естественная температура тела способна вызывать пламя, ощущаться прохладным на ощупь означает лишь одно.

— У тебя жар, — говорит он, и его голос переходит в обеспокоенный рокот. — Это не течка. Настоящая болезнь.