Вавилонская башня (сборник) - Сурдыковский Ежи - Страница 24

Однако все это не проливало света на причины, по которым он оказался далеко в Андах, у подножия покрытых вечными снегами гор, окружающих прекрасную долину, заполненную буйной тропической растительностью. Над морем зелени вздымались три белые башни-строения института. Еще недавно с террасы шестого этажа Гарри изумленно взирал на кроны деревьев, неподвижно застывшие под лучами солнца. Один из кабинетов Кройса был круглым залом без окон с приплющенным куполом потолка, излучающего свет. Два кресла, невысокий столик, аквариум, утопленный в пол и окруженный газоном, — вот и все, что было в этом кабинете-саде.

В том, что этот кабинет был необычным, Гарри убедился с самого начала, как только заметил игру света и цвета, а также появляющиеся на стенах и потолке пластические изображения. В зависимости от темы беседы изменялись световые и образные композиции, блестели или притухали стены, перемещались, взаимно пронизывая друг друга, цветные пятна. Изображения, свет и цвет образовывали дополнительный фон беседы, так что Гарри, рассказывая Кройсу о своем домашнем роботе, с особой силой почувствовал всю мерзостность поведения Катодня, который выглядел как сверхподлец и брак в работе производственного конвейера. То, что говорил Кройс, тоже получило своеобразное цветовое подтверждение: в ответ на его слова стены утратили веселый блеск, зал погрузился в зеленовато-коричневый полумрак.

Кройс кашлянул.

— Хм, я прервал тебя, Гарри, — сказал он с наигранной легкостью. — Значит, твой Катодий — зазнайка? Ну, ну, что же он там еще натворил?

Кройс поудобнее устроился в кресле — теперь он опять был Чутким Ухом, прислушивающимся к тому, что говорят на четвертой парте.

— Тысячи грешных импульсов пронизывают его транзисторы и улавливающие сегменты, — вздохнул Гарри, не без удовольствия отметив, что в зале стало немного светлее. — Но это несущественно. Скажи, наконец, старик, чего ради ты пригласил меня к себе? Хочешь, чтобы я написал репортаж о твоей работе, может, у тебя есть какая-нибудь интересная тема для видеоновеллы?

Кройс улыбнулся.

— Э-э, Гарри, Гарри, ты стал чудовищным реалистом, а общепринятое представление о литературе немного другое. Люди по-прежнему считают, что литератор — это человек, который в состоянии подняться над уровнем среднего пожирателя марсианских устриц, приправленных ганимедянским соусом. Я пригласил тебя просто так, ведь мы не виделись уйму лет, и мне хотелось поболтать с тобой.

— Но ты же мог сделать это по телевидеофону, — заметил Гарри.

— Я уже сказал, что человек должен отказаться хотя бы частично от технических благ. Телевидеофон — не то. Неужели ты не чувствуешь, что наша беседа приятнее, человечнее, что между нами существует непосредственный контакт, так много значащий…

— Что-то я тебя не пойму, Кройс. Все, что мы видим вокруг, не очень-то похоже на примитивизм. — Гарри с уважением оглядел стены и умело замаскированные в них объективы, кнопки выключателей, фотоэлементы. — Должен сказать, что ничего подобного я еще не встречал. Впрочем,если уж ты так ратуешь за примитив, не переселиться ли нам на ветки того огромного дерева, которое я видел с террасы?

— А ты ничуть не изменился, — сказал развеселившийся Кройс, выразив при этом надежду, что перемена места и пребывание в Андах благотворно скажутся на самочувствии Гарри, который действительно был несколько утомлен творческими поисками и дикимя выходками Катодня, давно нуждавшегося в капитальном ремонте.

Глядя на приятеля, Гарри заметил, что, несмотря на ямочки на щеках и второй подбородок, он вовсе не походит на отдохнувшего и довольного собой человека. По всему было видно, что недостатком гемоглобина и витамина С он не страдает, но в глазах его под прищуренными веками можно было уловить беспокойство. Хоть Гарри был не репортером, а серьезным автором романовизий и видеоновелл с десятипроцентной в среднем степенью новизны по шкале Ныос-Лисса, он знал многих ученых и исследователей, ему были знакомы их профессиональные особенности, привычки и образ жизни. Поэтому его удивило румяное лицо Кройса — оно ничем не напоминало несколько пожелтевший пергамент, который обтягивал физиономии многих мужей науки, корпевших над бумагами в пещерах музейных подвалов.

Правда, научные учреждения размещались в основном в отдаленных, труднодоступных районах, расположенных в экваториальной зоне, однако ученые и их ассистенты, как правило, сидели словно термиты в своих термитниках, огражденные вдобавок десятками дверей лабораторий, кабинетов и защитной сигнализацией.

Случалось, и не раз, что, отчаявшись увидеть своих шефов, молодые ассистенты, нарушая внутренний распорядок, выкручивали у роботов-нянек предохранители, не позволяющие тем прикасаться к человеку, и, вручив автомату несколько калорийных булочек и термос с бульоном вместе с наказом отыскать и накормить охваченного творческим рвением гения, выпускали его «в мир».

В кулуарах конференций шепотом поговаривали о полном драматизма сопротивлении, отчаянном бегстве и тому подобных фантастических приемах, применяемых учеными в этого рода ситуациях. Погоня робота за ученым завершалась, как правило, успехом — обезоруженный гений в бешенстве глотал бульон, давился булочками, ругая при этом механическую мамку непечатными словами. Однако Кройс не походил на человека, которого кормили насильно.

— Знаешь, я.бы, пожалуй, выпил стаканчик лимонада, — сказал Гарри. — Микроклимат здесь отличный, а все-таки чувствуется, что до экватора рукой подать.

Кройс нажал блестящую кнопку — из глубины столика появились два стакана, наполненные пузырившейся оранжевой жидкостью.

— Лимонад? — поинтересовался Гарри.

— А что же еще?

— Ты прав, что же еще это может быть, — вздохнул Гарри. — Мой треклятый Катодий добился-таки своего: я стал дьявольски подозрителен и даже от бара-автомата жду подвоха. В последний раз Катодий подал мне вместо коньяка томатный сок.

— Да ну?

— Мне иногда начинает казаться, — что это вовсе не ошибка, — жаловался Гарри. — Ну, сам посуди: во-первых, Катодий подал мне томатный сок в непрозрачном стакане, а во-вторых, приправил эту услугу длиннющей лекцией о вреде алкоголя. Уж больно все это смахивает на совершенно сознательные действия.

Чуткое Ухо подался вперед от изумления. На стенах тут же появились жемчужные пятна, призрачные маски искривились в удивительных гримасах. Вся композиция теперь выражала отвращение и брезгливость… Да, Катодий был негодяем, самым отвратительным из всех домашних автоматов, которые когда-нибудь ступали по Земле.

Кройс с нескрываемым сочувствием посмотрел па школьного товарища. Так он глядел несколько минут, но, видимо, не обнаружил ничего опасного, потому что выражение озабоченности на лице ученого уступило место улыбке.

— Нервишки сдают, — отметил он. — И чего ради ты вздумал приписывать Катодию сознательные действия? Уж скорее корова что-нибудь выдумает, чем твой робот.

— Этому нас еще в школе учили, но в то время выпускали совсем другие модели. Нет, нет, Кройс, внутри этих транзисторов и сопротивлений что-то происходит. Ты когда-нибудь слышал, чтобы робот, например, философствовал? Ну, не гримасничай. Мой Катодий в последнее время не только трещит и пускает искры, но и весьма своеобразно интерпретирует все происходящее в окружающем его мире. Счастье еще, что он не заговаривает сам, однако я нутром чую, что он только и ждет случая порассуждать, высказать собственное мнение, порожденное его подпорченными, деталями. Когда он принес мне томатный сок, я неосторожно прикрикнул на него:

— Я тебе сегменты попереставляю, железяка проржавевшая! Я же просил подать коньяк!

И что, ты думаешь, он ответил?

— Уважаемый хозяин, — заявил он, — должен быть мне благодарен за заботу о его здоровье. Хотел бы я после всех этих бесчисленных рюмочек посмотреть на вашу печень. Наверняка у нее не очень здоровый вид, особенно если учесть, что вы никогда не заказываете закуски.

— Это моя печень, и не твоя забота, как она выглядит. Изволь подать коньяк, железный горшок!