"Фантастика 2026-10". Компиляция. Книги 1-35 (СИ) - Побединская Виктория - Страница 148

Женщина с портрета стоит в дверях, глядя на меня сверху вниз и улыбаясь. Она бесконечно хороша собой, но во взгляде ее паника, как будто она не может решить, остаться ей здесь или сбежать. Раздается хлопок двери, но я не обращаю на него внимания, продолжая ее разгадывать. «Что видит она каждый день? Отчего в ее глазах столько боли?» Я так увлеченно вглядываюсь в ее лицо, что не сразу обращаю внимание на волосы. Они струятся широкими волнами ниже плеч. Огненно-рыжие. Как у меня.

Это мамин портрет. Когда-то он висел у нас дома.      Его принес сюда отец.

Воспоминания крутятся, как кабинки в аттракционе: вот он читает мне, потому что это единственный шанс заставить меня усидеть на месте, ведь больше поиска приключений я любила лишь одно – летать в облаках. Поэтому здесь так много книг.      Вот впервые усаживает на велосипед, обнимает маму. Я будто вижу все со стороны. Подглядываю в замочную скважину чужой – своей жизни пятнадцать лет назад.

Мама скрывается в коридоре.

– Уведи Виолу, – велит голос вошедшего. В нем не просьба – чистый, сжатый до размера пули приказ. Я не вижу его, но могу догадаться. Только один человек разговаривает так.

– Она в гостиной. – отвечает мама. – Что это? У тебя на щеке кровь?

– Не моя. С одним идиотом поспорили. Он едва не запорол проект своими возмущениями касательно Эдмундса. Здание переведут на баланс министерства обороны уже в следующем месяце. Напомни вечером Торну позвонить. Можно будет со вторника начать. – Я вижу, как повесив китель на вешалку, отец стягивает галстук. А сама сижу тихо, рассматривая родителей со спины, так что никто меня не замечает.

– Ты знаешь мое мнение.      Мама касается его локтя рукой, словно останавливая, но отец перехватывает ее ладонь в свою. А потом прижимается губами к пальцам. Его собственные в засохшей крови.

– Надо довести эту затею до конца, – говорит он, отпуская.

– Фрэнк, в этом деле серая мораль. Я не хочу, чтобы ты за него брался.

– От них отказываются все приличные приюты. Это не дети, Айлин, это малолетние преступники.      Тошнота сворачивается в горле, подступая.

– И поэтому ты считаешь, что сможешь заставить их делать грязную работу, – возмущается она. – Сколько еще мы будем спорить на эту тему?!

Мама уходит, но отец не идет за ней.      Я откуда-то заранее знаю, что позднее он заставит ее пожалеть об этих словах. Скажет, что в этом доме решает он и как женщина она обязана повиноваться. Увы, здесь нельзя идти ему наперекор.

– Они все равно встанут на эту дорогу, – кричит он ей вслед. – Я просто даю им шанс делать это ради блага страны.

Маленькая девочка подходит ближе. Отец ее не замечает.      А потом резко поворачивается. Выражение его лица моментально меняется.      – Эй, моя маленькая морковка!      И мир рушится!

Взгляд цепляется за мужское лицо фрагментами – здесь он так молод. Так не похож на себя нынешнего. Волосы темные. Глаза синие, как лед. И только сейчас, с опозданием, я понимаю, кого он мне так сильно напоминает.      И это откровение выбивает почву из-под ног.

Вот почему я так упорно выбирала Ника раз за разом?      «Потому что отец тебя оставил».

Как по полу жемчуг, перед мысленным взором рассыпаются воспоминания.

Отец уходит. Уходит снова и снова. Не прощаясь. На этот раз вместо нас с мамой выбрав Эдмундс и парней.

И вот я в той самой школе. В том самом амбаре, стою на краю, глядя в спины удаляющимся ребятам, как и всегда оставшись одна.

 «Уходи! Беги, как они, чего стоишь?» – кричу я Нику. Потому что ни на кого в этом мире нельзя положиться.

Ник оглядывается, а потом вместо того, чтобы уйти, протягивает руки кверху:      – Я обещаю, что смогу тебя поймать!

Колени подгибаются, я хватаюсь за стену, чтобы удержать равновесие, и медленно опускаюсь на пол прямо возле стопки полотен. Я сама, не осознавая того, столько лет переплетала наши судьбы. Не будь меня, его жизнь могла бы сложиться совершенно иначе.

Слезы тяжелыми каплями и безобразными, рваными всхлипами рвутся наружу, и их уже не остановить. Я закрываю лицо, прижимая ладони к глазам, настолько устав от всего происходящего, что внутри остается лишь одно желание – исчезнуть.      Холод парализует голые ноги, поднимаясь вверх от каменного пола. Но мне всё равно. Даже если к лихорадке добавится пневмония. Плевать.

Я не знаю, сколько так сижу. Потому что не слышу даже шагов, погрузившись словно в вакуум. Чувствую лишь, как чужие руки молча подхватывают меня и относят обратно на кровать.

Хочется ударить его, накричать, чтобы отпустил, но я чувствую себя сломанной куклой. Выходит только открывать и закрывать глаза.

– Все нормально, – говорит Тай. – Знаю, шов болит. Поплачь, тебе легче станет.

– Ненавижу, – выдавливаю я из себя, сама не зная, что подразумеваю больше: мнимое участие Тайлера, злость от того, что нахожусь взаперти, гнев на всех вокруг или себя саму.

– Если я тебе нравлюсь только, когда ненавидишь, я не против.

– Какая забота. – Почему-то в этот момент кажется, что именно Тайлер принес сюда этот портрет. Глупо ведь? Поступок кажется извращенной пыткой. Он бы так не поступил.      Не поступил бы?

– Разве я мог оставить принцессу в беде? – вежливо отвечает он.

Надо бы молчать, но слова сами с языка рвутся.

– Я переросла эту роль, Тай, – говорю я, уточняя: – Потому что сама стала бедой. Ник знает. Можешь у него спросить.

Этого Тайлер точно не простит.      Так пусть уже наконец сорвется! Но вместо того, чтобы накричать или уйти, Тай упирается коленом в матрас.

– Надеюсь, у тебя под подушкой нож не припрятан? – спрашивает он. Постель прогибается, когда он ложится с левой стороны, так что нас теперь отрезают друг от друга лишь сантиметры воздуха.

– Надейся, – отвечаю я, отодвигаясь как можно дальше, держась из последних сил, чтоб не устроить истерику.

Не знаю, сколько времени мы просто молчим, а потом Тай вдруг произносит:      – Я скучал по тебе, Виола Максфилд.

Будто пытается перебросить мост через непреодолимую пропасть, разделяющую нас. Только я не хочу воздвигать со своей стороны опоры.

– Не произноси больше эту фамилию, договорились? – Я все еще не могу смириться с тем, как имя отца и его образ проходит красной нитью через всю мою жизнь.

– Твой отец ублюдок, – отвечает Тай. – Думаю, каждый выпускник этого здания не сомневаясь ни секунды оставил бы его привязанным к деревянной колоде где-нибудь в пустыне под Ливаном, чтоб его разорвали шакалы.

Я грустно хмыкаю:      – Спасибо. Вот теперь мне действительно легче.

– Эй, – он протягивает руку и легко касается моего плеча. – Ты ведь не виновата, что он твой родственник.

– Вспомни об этом, когда он тебя поймает и отдаст на съедение тем самым шакалам. Уверена, ты будешь поминать меня добрым словом.

Тай смеется. Его смех настолько же мелодичный, как и голос, черт бы его побрал, очарователен. И только мысль о том, что он собирается человека убить, становится тем самым ледяным потоком, охлаждающим постыдное чувство благодарности за заботу и внимание, что он, несмотря на все мои упреки, проявляет.

– Знаешь, – вдруг говорит Тай, – за все время, что я провел здесь, ни разу не слышал ни одной счастливой семейной истории.

Я знаю, что он не ответит, по вопрос срывается с языка быстрее, чем я успеваю удержать его.      – Расскажи свою.

Очевидно, ему не хочется поднимать эту тему, поэтому я начинаю сама:      – Твоя мама и сестра погибли при пожаре. А отец?

Говорить громче, чем шепотом, не выходит. Но даже он разрывает висящую между нами тишину и напряжение.

– Его не стало чуть раньше, – отвечает Тай и принимается говорить медленно, тщательно подбирая слова. Взвешивая каждое так, будто пытается соблюсти баланс, в котором добавь на чашу хоть одну лишнюю песчинку – и все рухнет. – Он был карточным шулером. Это я узнал гораздо позже, когда его не стало. Уже и лица его не вспомню. Даже без вмешательства Коракса, что я? Мне десять было. Что-то, конечно, осталось в памяти, смазано, но сейчас уже невозможно сказать, действительно ли я помню это или просто в дневнике прочитал. Эти чертовы дневники с ума сводят.