Сказки Волшебной Страны - Толкин Джон - Страница 4

Вовсе не значит, что Кузнец потерпел неудачу. Благодаря пропуску в Иномирье он в реальном мире изменился в лучшую сторону и своей жизнью отчасти помог ослабить в Вуттоне «железное кольцо обыденности» и «адамантовое кольцо убежденности»: все, что стоит знать, уже и без того известно (как писал Толкин в комментариях к своей собственной сказке). А звезда неожиданным образом перешла дальше и пребудет впредь. Однако и пошлость по-прежнему сильна: главный конфликт сюжета – это противостояние между Альвом – посланцем из Фаэри в реальный мир, в то время как Кузнец путешествует в противоположном направлении, – и Ноксом, предшественником Альва на должности деревенского Мастера Повара. Нокс воплощает в себе многое из того, что Толкин терпеть не мог в реальной действительности. Грустно, что у самого Нокса настолько ограниченное представление о Фаэри или о том, что таится глубоко в чаще, за пределами будничного мирка деревни, но то, что Нокс отрицает наличие воображения у кого бы то ни было еще и пытается свести детей к своему уровню, – непростительно. Пирог он представляет себе не иначе как приторно-сладким, а фэйри – как слащаво красивеньких. Этой безвкусице противостоят видения Кузнеца: грозные эльфийские воины, возвращающихся из сражений у Темных Границ, Королевское Древо, Ураган и плачущая береза, танцующие эльфийские девы. В конце концов Нокса повергает в страх его ученик Альв, представ перед ним в своем истинном обличии – как король Фаэри; но образ мыслей Нокса не меняется. Именно за ним в сказке остается последнее слово, большинство обитателей Вуттона об уходе Альва не слишком-то горюют, а звезда переходит из семьи Кузнеца в семью Нокса. Если Кузнец, и Альв, и Фаэри и оказали какое-то влияние на деревню, проявится оно нескоро. Но, вероятно, так уж устроен мир.

То есть наш мир устроен именно так. В «Листе работы Ниггля» Толкин изображает свое ви'дение некоего иного мира, в котором есть место и для Средиземья, и для Фаэри, и для всех других сокровенных желаний сердца. Тем не менее, хотя эта притча представляет собою «божественную комедию» и заканчивается смехом, сотрясающим основы мироздания, начало ее омрачено страхом. В нескольких письмах Толкин рассказывал, что вся эта история от начала и до конца привиделась ему во сне и он тут же ее записал (где-то между 1939 и 1942 годом – здесь свидетельства разнятся). Это тем более правдоподобно, поскольку такие кошмары являются нам всем. Студентам накануне экзамена снится, что они проспали; ученым, которым предстоит делать доклад, снится, что они выходят на кафедру, а текста выступления в руках нет и в голове пусто. А в основе «Листа работы Ниггля» со всей очевидностью лежит страх так и не закончить начатого. Ниггль знает, что срок его ограничен: его «дедлайн» – это со всей очевидностью смерть, путешествие, которое предстоит всем нам; он пишет картину, которую отчаянно хочет завершить, но он все откладывает и откладывает дело в долгий ящик, а когда наконец энергично принимается за работу, приключаются разные события, его отвлекающие. Потом он заболевает; появляется Инспектор, который видит в его картине лишь кусок холста, пригодный для ремонта крыши; художник начинает спорить; входит Водитель и сообщает, что Нигглю пора в путь и взять с собой ничего нельзя, кроме маленькой сумочки, которую тот прихватывает в последний момент. Но даже ее Ниггль забывает в купе, а когда спохватывается, поезд уже ушел. Словом, час от часу не легче: такого рода кошмары всем нам хорошо знакомы. И в случае Толкина нетрудно вообразить, чем сон подсказан. К 1940 году он проработал над мифологией «Сильмариллиона» более двадцати лет, но ничего из этих материалов не было опубликовано, кроме как россыпь стихотворений и «спин-офф» – «Хоббит». Толкин писал «Властелина Колец» начиная с Рождества 1937 года, и эта работа тоже продвигалась медленно. Его кабинет был битком набит набросками и черновиками. Можно также предположить, что, подобно большинству преподавателей, он считал свои многочисленные административные обязанности досадной помехой, хотя Ниггль (как, вероятно, и Толкин) пристыженно признаёт, что легко отвлекается на что угодно и времени своего не ценит.

Умение сосредоточиться на работе и правильно распределять время – вот чему Нигглю предстоит научиться в Работном Доме: большинство критиков сходятся на том, что это – некий вариант Чистилища. И Ниггль получает свою награду – обнаруживает, что в Ином мире мечты сбываются: перед ним оказывается его Дерево, куда лучше нарисованного и лучше даже, чем художнику представлялось в воображении, а за ним видны Лес и Горы, которые он только начинал про себя придумывать. И однако ж там есть еще над чем потрудиться и что улучшить, а для этого Нигглю нужно работать рука об руку со своим соседом Пэришем, который в реальном мире, как казалось, вечно его отвлекал. Воплощение их совместного ви'дения признают очень полезным местом для выздоравливающих даже Голоса, которые судят людские жизни; но и тогда это только преддверие к замыслу гораздо более великому, о котором смертные могут лишь догадываться. Но надо же с чего-то начинать. Как говорит Королева Фей в «Кузнеце»: «Пусть хотя бы куколка напоминает о Волшебной Стране», и лучше грезить о Фаэри, нежели закрывать глаза на то, что за будничным миром повседневности есть нечто большее.

В конце концов, в «Листе» представлены два финала, один – в Ином мире, другой – в мире, который Ниггль покинул. Иномирный финал исполнен радости и смеха, но в реальном мире надежда и память обречены на гибель. Великое полотно Ниггля с изображением Дерева «пускают в дело» – используют для того, чтобы залатать дыру в крыше; обрывок картины с изображением одного-единственного листа попадает в музей, но музей сгорает дотла, и Ниггль оказывается совсем позабыт. Последнее, что про него говорят, это: «А я и не знал, что он красками баловался»; и по всей видимости, будущее – за Советником Томпкинсом с его взглядами касательно практического образования и – не забываем, что история написана самое позднее в начале 1940-х, – касательно уничтожения нежелательных элементов общества. Если для нас и есть лекарство, то это – «дар», говорит Толкин, подчеркивая, что Ниггль употребляет слово «в его прямом смысле». Или – если воспользоваться другим словом, обозначающим то же самое, – «благодать».

Таким образом, «Лист работы Ниггля» заканчивается и тем, что Толкин в эссе «О волшебных сказках» называет «дискатастрофой… горем и неудачей», и тем, что он считает «высшей функцией» волшебной сказки и евангелия, «благой вести», которая стоит за нею, и это – «эвкатастрофа», «внезапный “поворот к лучшему”», «внезапная, чудесная благодать», которая обнаруживается у братьев Гримм, в современной волшебной сказке и в наивысшей мере – в собственных толкиновских «Сказках Волшебной страны». В среднеанглийской поэме «Сэр Орфео», которую Толкин подготовил к печати в 1943–1944 годах (в виде брошюрки без указания авторства, экземпляров которой, что характерно, почти не сохранилось), бароны утешают управляющего, которому только что сообщили о смерти его господина: «…Аnd telleth him hou it geth, / It is no bot of mannes deth». «Уж так повелось, – говорят они, – ничем тут не поможешь»; или, как Толкин передал смысл последней строки в своем переводе, опубликованном посмертно в 1975 году, «death of man no man can mend» – «смерть человеческую никто из людей исправить не может». Бароны сочувствуют утрате, намерения у них самые добрые, но при этом они смотрят на вещи здраво: так уж действительно заведено от века. Но на сей раз поэма доказывает их неправоту, ведь Орфео жив и спас свою королеву из плена в Фаэри. Такой же «поворот» мы видим во «Властелине Колец»: после того, как Кольцо было уничтожено, Сэм рухнул наземь на склоне горы Рока, понимая, что смерть неизбежна, – и пришел в себя живым и невредимым: он спасен, и перед ним – воскресший Гандальв. В Волшебной стране царит радость, и на Темных границах тоже, радость тем более великая, что бросает вызов скорбям и утратам реальной жизни – и побеждает.