За пять минут до поцелуя. Акт 1 - Фарг Вадим - Страница 7

– Отдайте! – пищу я, но мой голос тонет в их противном смехе. – Мое!

– А ты отними! – нагло ухмыляется Вовка, отталкивая меня обратно в песок.

Все. Конец света. Слезы хлынули ручьем, смешиваясь с песком на щеках. Я сижу, размазывая грязь, и чувствую себя самым несчастным человеком во вселенной.

И тут появляется он.

– Эй. Отдайте ей ведро.

Голос тихий, почти шепот, но в нем столько твердости, что хулиганы замирают. Мы все оборачиваемся. На бортике песочницы стоит Коля. Ник. Маленький, худющий мальчик в дурацких шортах на лямках, с вечно растрепанной темной макушкой. Он на полголовы ниже их обоих и в два раза уже в плечах. Руки в карманах, смотрит исподлобья.

Вовка с Димкой прыснули от смеха.

– О, защитничек пришел! – ржет Вовка. – Ты еще кто такой?

– Я сказал, отдайте ведро, – повторяет Ник, не повышая голоса, и делает шаг вперед. В нем нет ни грамма страха, только чистое упрямство и уверенность.

– А то что? Маме нажалуешься? – Димка идет на него, выпятив грудь.

И тут Ник делает то, чего никто не ждал. Он молча подходит к Димке и со всего маху бьет его маленьким кулачком по руке, в которой тот держит мое ведро. Удар был наверняка слабенький, комариный, но такой внезапный, что Димка от удивления разжимает пальцы. Мое ведерко с глухим стуком падает в песок.

– Ах ты! – вопит Димка и толкает Ника обеими руками.

Ник летит спиной на землю. Начинается нелепая, смешная потасовка. Я смотрю на них во все глаза, забыв о собственных слезах.

Ник отчаянно дрыгает ногами, машет руками, пытается встать. Он не кричит, только яростно сопит, как маленький ежик. Ему, конечно, прилетает. Я вижу, как Вовка толкает его, и Ник ударяется щекой о деревянный бортик песочницы. Но он не сдается. Снова вскакивает. В его глазах горит такая бешеная решимость, что хулиганы опешили. Они привыкли, что их боятся. А этот мелкий псих – нет.

– Да ну тебя, ненормальный, – наконец бормочет Димка, отряхиваясь. – Пошли, Вован.

И они уходят. Просто уходят, поверженные этим тихим упрямством.

В песочнице наступает звенящая тишина. Ник медленно поднимается. Весь в песке, на щеке алеет ссадина, из уголка разбитой губы сочится кровь.

Он молча подходит к моему ведру, поднимает его, и очень аккуратно, двумя руками, отряхивает от песка, будто это бесценная реликвия. Потом подходит ко мне и протягивает.

Я смотрю на него. На его разбитую губу, на решительно сдвинутые брови. На серьезный, совсем не детский взгляд. И чувствую не жалость. А что-то теплое.

Безопасность. Вот оно что.

– Спасибо, – шепчу я, принимая ведро.

Он ничего не говорит. Просто неловко пожимает плечами, шмыгает носом и вытирает кровь тыльной стороной ладони. С этого дня, с этой разбитой губы и возвращенного ведерка, у меня появился лучший друг.

Я открыла глаза. Тишина в комнате давит на голову. На губах сама собой появилась глупая улыбка. Тот мальчишка никуда не делся. Он просто вырос. Научился чертить невероятные здания и готовить омлеты, от которых можно сойти с ума.

Он по-прежнему остается тем, кто без раздумий бросится защищать меня. От хулиганов, от злобных преподов, от вселенской грусти и банального голода. Он всегда рядом. Моя личная, нерушимая стена.

Улыбка сползла с лица. Я вдруг поняла, что имела в виду Катя.

Я боюсь не потерять друга в дурацкой романтике. Я боюсь признаться самой себе, что мое чувство к этому мальчику с разбитой губой уже очень давно не имеет ничего общего с дружбой.

Кажется, пришло время выбираться из своей песочницы.

Глава 5 – Первый толчок

Слова друга про «условного парня» крутились в голове на повторе, как заевшая пластинка. Впились в мозг, как заноза в палец – видишь ее, чувствуешь, а вытащить не можешь.

Я злюсь. На Алекса – потому что он, черт возьми, был прав.

На этого воображаемого парня – за то, что он наверняка уже где-то существует, ходит по земле, дышит и, возможно, даже пьет такой же отвратительный кофе, как и я.

Но сильнее всего я злюсь на себя. За то, что я самый обыкновенный трус. И я прекрасно помню тот самый день, когда им стал.

Память тут же выудила из пыльного чулана воспоминание.

Школьная дискотека на выпускной – апофеоз подростковой неловкости и гормональных бурь.

Я, по своему обыкновению, выполнял роль атланта, подпирая стену. Самая безопасная и выгодная позиция. Отсюда было отлично видно все. Можно было делать вид, что ты выше этого.

Не пришел же я сюда отплясывать под сопливые хиты, нет, что вы. Я здесь с чисто научным, антропологическим интересом, наблюдаю за брачными играми приматов.

Я засунул руки в карманы джинсов и нацепил на лицо маску вселенской скуки. Кажется, получалось не очень убедительно. Потому что на самом деле я сверлил взглядом одну-единственную точку в этом хаосе. Лизу.

Она была в самом центре, в кругу подруг. В простом синем платье. Хохотала, запрокинув голову. Ее непослушный русый хвост на макушке раскачивался в такт музыке.

Она пыталась танцевать, нелепо и до смешного мило двигая плечами и смеясь над самой собой. Она была такая… настоящая. Живая. На фоне всех этих разряженных и серьезных девиц, вышагивающих, как на подиуме, она выглядела глотком свежего воздуха. Я не мог оторвать от нее глаз.

И тут дядя Витя, наш физрук, решил, что вечеру не хватает романтики. Попса резко оборвалась. Колонки зашипели, а потом полилась до тошноты приторная баллада про любовь до гроба. Медляк.

Толпа мгновенно распалась на пары. Парни, набравшись смелости, как десантники перед прыжком, ринулись к девчонкам. Я же буквально врос в пол. Ладони вмиг стали мокрыми, а сердце ухнуло куда-то в район кед.

Пригласить ее? Прямо сейчас?

Это казалось таким же реальным, как полететь на Луну. Что, если откажет? Или, еще хуже, согласится из жалости и весь танец будет молчать, глядя по сторонам?

Пока я вел этот трусливый внутренний диалог, увидел, как к ней целенаправленно движется какой-то парень. Высокий, самоуверенный, из тех, кто явно не подпирает стены. И в этот момент во мне что-то щелкнуло. Злость на этого качка перевесила страх.

Я отлепился от своей спасительной стены и, не давая себе времени на раздумья, пошел через весь зал. Ноги стали ватными, пол качался, как палуба во время шторма, а в ушах звучал собственный пульс.

Я подошел к ней в ту же секунду, что и тот парень. Он уже открыл рот, но я его опередил.

– Лиз, потанцуем? – выпалил так быстро, что, кажется, проглотил половину звуков. Голос предательски пискнул на последнем слоге.

Она обернулась. Ее зеленые глаза удивленно распахнулись. Она перевела взгляд с меня на того парня, потом снова на меня. И улыбнулась. Той самой теплой, настоящей улыбкой. Той, что была предназначена только мне.

– Пошли, – сказала и протянула мне руку.

Все. Точка невозврата пройдена.

Я осторожно взял ее ладонь. Мы вышли в центр образовавшегося круга. Начался самый сложный квест: «куда девать руки?». Одну я, набравшись смелости, положил ей на талию. Вторую неловко сжимал в своей. Она свою свободную руку положила мне на плечо. Между нами оставалось сантиметров тридцать – безопасная дистанция. Мы начали неуклюже топтаться на месте, изо всех сил стараясь не отдавить друг другу ноги.

– Никогда не думала, что ты танцуешь, – хихикнула Лиза, почти касаясь губами моего уха, чтобы ее было слышно.

– Я и не танцую, – честно признался. – Просто переставляю ноги под музыку.

Она рассмеялась. От этого звонкого смеха у меня отлегло от сердца. Стало чуточку легче дышать. Мы замолчали, продолжая топтаться. Я смотрел через ее плечо на моргающие лампочки и думал лишь о том, чтобы эта пытка поскорее закончилась.

А потом она сделала крошечный шаг вперед, придвинувшись ближе. И все изменилось.

Теперь я чувствовал тепло ее тела сквозь тонкую ткань своей рубашки. Я опустил взгляд и увидел ее тонкую шею, россыпь родинок у ключицы. Моя рука на ее талии вдруг стала какой-то чужой, слишком большой.